Алексей Колобродов: «Поменьше Дерриды, побольше драйва»

Журналист, прозаик и литературный критик из Саратова Алексей Колобродов, который считает, что «критика должна быть увлекательней иной сюжетной прозы», ответил на вопросы для портала ThankYou.ru. В 2012 году у него вышла книга с неожиданным заглавием «Культурный герой. Владимир Путин в современном российском искусстве». Как сказал сам автор, в ней он пытался представить наше время, «выстроить его ритм и сюжет». С Алексеем Колобродовым мы также поговорили о ритме современного литературного процесса и критики.

 — Алексей, как ты сам себя идентифицируешь: медиа-магнатом, прозаиком или литературным критиком?

 — Являясь совладельцем некоторых, скажем так, заметных, прежде всего,  интересной и долгой историей — по нынешним временам и в региональных масштабах — медийных активов, я меньше всего полагаю себя бизнесменом. Просто так сложилась профессиональная жизнь. Плюс Захар Прилепин как-то в шутку и в одном из своих замечательных эссе (он, любя своих товарищей, нередко им льстит) обозвал меня медиа-магнатом, — чисто из мифотворческих соображений.

Я всегда полагал себя журналистом, хотя в отличие от того же Дмитрия Быкова, вовсе не считаю этот статус выше писательского, это вполне себе сообщающиеся сосуды. Та же литературная критика — на мой взгляд, часть журналистики, это во все времена, и в России, и на Западе, был именно газетно-журнальный жанр. Множество знаменитых авторов подвизалось одновременно в репортерах и рецензентах. А сейчас, в силу разных причин социального свойства, критика становится не менее актуальной и куда более приближенной к реальной жизни, чем та же политическая аналитика.

Проза для меня — пардон за рискованное сравнение — нечто вроде занятий рукоблудием в зрелом мужском возрасте. Изредка, для чистого самоудовлетворения и проверки потенции.

Существует такой опыт (для меня как раз преимущественно журналистский), который, через годы отзывается именно в художественной форме. Один рассказик у меня так и называется «Запоздалый репортаж» — о визите Путина в Саратов летом 1999 года, накануне назначения премьером и всего последующего…

— Что тебя побудило начать рассуждать о литературе? Это не приносит ни денег, ни славы, по сути, вообще личные затраты никак не отбиваются, да и на сам литпроцесс сейчас слово критика мало чем влияет…

 Да я, Андрей, придерживаюсь такого мнения, что как-то не очень правильно брать деньги за литературу, если у тебя есть другой, более-менее стабильный доход. Литературный процесс меня тоже не очень занимает, как и чья-то на него степень влияния — совершенно виртуальные, по-моему, сущности. Критика у меня идет спорадически — когда вдруг возникает понимание, что в литературе сегодня начинает происходить самое интересное. У меня был в конце 90-х период, так сказать, «патриотический», когда я обильно печатался в «Волге», реже — в столичных толстых журналах, с рецензиями на преимущественно саратовских авторов — тогда еще существовала литературная регионалистика. С обзорами толсто-журнальных новинок — тогда это было еще актуально. Потом — с середины нулевых, по возрастающей: сложился круг интересных мне авторов, плюс — пришел опыт и, смею надеяться, мастерство, позволяющие высказаться о таких масштабных фигурах как Высоцкий, Довлатов, Лимонов, Пелевин, Проханов

— Как подбираешь героев для критических высказываний. Как часто сами авторы обращаются с просьбами прочитать, откритиковать?

 Поскольку я в стороне от литпроцесса, и не связан никакими групповыми и концептуальными рамками, работает критерий «цепляет – не цепляет». Хотел бы я написать об авторе и книге — или нет. Видимо, молодым авторам импонирует мой подход — я не бросаюсь волком на языковые ляпы и стилистические огрехи (естественные в ситуации отмирания институции литредакторов), не самоутверждаюсь за чужой счет, а пытаюсь определить феноменологию текста — если она в нём присутствует, конечно. Писатели обращаются, и всё чаще — посмотрите, мол, зацените. Видимо, посторонний взгляд, достаточно профессиональный и вне литературных иерархий и тусовок, сейчас особенно важен. Как, впрочем, и всегда.

 

— Сложно ли заниматься критикой в провинции?

 Видимо, не только мне, и не в одном Саратове, удалось приспособить развивающийся рынок коммуникаций под нужды миграции внутренней, «душою там, а телом тут». Востребованные литераторы печатаются в столицах и участвуют в премиальных сюжетах, художники и фотографы охотно принимают приглашения на выставки и проекты, актеры мелькают в сериалах… Социальные сети чем дальше, тем больше упрощают географию и совершенствуют культурную логистику. Безусловно, тусовкой и – по большому счету – пиаром, провинциалы обделены, однако все понимают: переездом в столицы эта инерция вовсе не преодолевается.

Намечается, скорее, в виде культурного туризма, обратный процесс. В Саратове любит и умеет гостить Дмитрий Быков, в прошлом году устроивший осенний заплыв на Волге, в районе Затона, благоустроенного нашими городскими властями почти по-европейски. Бывал Захар Прилепин, с уважением разглядывавший тюрьму в центре города (здание XVIII века), где в свое время числился особо опасным арестантом Эдуард Лимонов. Охотно принимают гостей – из Питера, Парижа, Барселоны – художники, фотографы и поэты…

Другое дело – столичный снобизм. Нас часто просто не желают замечать. Не из какой-то особенной зловредности, а просто лень в Москве рассуждать на тему «Есть ли жизнь на Марсе? (в Саратове, Северодвинске, Пензе, Липецке и пр.). Им своей – на мой взгляд, довольно безумной – вполне хватает.

 — В этом году ты стал номинатором «Нацбеста», сложен ли был выбор книги? По какому критерию отбирал номинируемую книгу и было ли лично тебе из чего выбирать, ломать голову?

 —  Этот сезон был не слишком щедр на хорошие книги (не случайно особый интерес в лонг-листе Нацбеста у меня вызвали именно рукописи – Владимира «Адольфыча» Нестеренко, Ольги Погодиной-Кузминой, Максима Кантора), поэтому я без особых терзаний выдвинул роман Ильдара Абузярова «Мутабор». Тут было и следование некоторому запросу на возвращение в тренд игровой прозы, и личное удовольствие от чтения.

«Мутабор» — тот случай, когда формальный эксперимент сообщает свежий импульс традиционному роману.

Интеллектуальный детектив, со сложной внутренней архитектурой, причудливым орнаментом, мастерски выстроенным сюжетом, многими линиями и персонажами, свободным дыханием повествования, позволяющим не терять фабульного напряжения и ритма вплоть до финала.

Ильдар Абузяров — прекрасный стилист: архаика и современность, Восток и Россия, персидская миниатюра, арабская сказка, российская политологическая публицистика в «Мутаборе» сшиты не на живую нитку для нужд повествования, а образуют единое словесно-метафизическое пространство.

 — Насколько серьезно можно относиться к современному премиальному процессу, к тем книгам, которые «назначаются» лауреатами? В каких случаях все-таки были попадания в точку?

 — У меня здесь личный опыт небогатый, а все скандалы, связанные с премиями, прошли, скорее, фоном. Я как-то привык воспринимать литературу вне пиаровских упаковок. Премии — все же явление пиара, а я в силу известного журналистского цинизма, не могу всерьез говорить о пиар-инструментах.

Я в свое время пару раз участвовал в выдвижениях на «Русского Букера», и этот опыт меня оставил, скорее, равнодушным. Хотя я там сумел спровоцировать скандальную ситуацию, впервые в истории этой премии номинировал Сорокина, да ещё на момент наезда «нашистов» на классика русского постмодерна. А вот участие в прошлогоднем «Нацбесте», в качестве члена Большого Жюри, очень вдохновило. Помимо всех прочих НБ-критериев, мне близка не слишком декларируемая, но явная нестоличная, точнее, «немосковская», ориентация этой премии. Ну, и с «Немцами» Александра Терехова получилось угадать; конечно, не мне единственному.

— Лично для меня сейчас большая проблема в написании книги. Где брал силы для написания «Культурного героя», ведь это вовсе не сборник статей, а все-таки цельное высказывание? Вдохновил ли тебя этот первый успех на продолжение книжной темы?

 Сам не знаю, Андрей. У меня, как человека, одновременно сильно занятого и страшно ленивого, но периодически размышляющего о важных вещах, сработал, видимо, стимул сделать, наконец, что-то серьезное, потратив не так много — какой-то год жизни.

Об «успехе» тут можно заявлять лишь в том же плане преодоления себя. Но, как говорил один генсек, процесс и впрямь пошел, и даже какие-то предложения образовались — буду, наверное, делать книжку о двух современных русских писателях, самых выдающихся (для меня) сегодня. Это будут не биографии, а, скорее, литературные портреты – несколько утраченный нашей словесностью жанр. И еще – тут Эманнуэль Каррер и лимоновский юбилей вдохновили – хотел бы написать книжку об Эдуарде Вениаминовиче. Биографическую тему сам Лимонов и француз надолго закрыли, «кирпич» повесили, а вот заметки, маргиналии на полях лимоновской жизни и текстов, как выяснилось, не одному мне чрезвычайно интересны. Я уже написал о Лимонове как литературном персонаже, о странных сближениях Лимонова и Ахматовой (!), Лимонова и Высоцкого…

А тебе, конечно, срочно надо выпускать книжку о «новых реалистах» — если не Рудалев, то кто?

 

— При чтении твоего «Культурного героя» я для себя отметил очевидные переклички с Львом Данилкиным на уровне стиля, языка. Это была сознательный установка?

 Я очень уважаю Льва Данилкина, больше даже в качестве биографа, рецензировал его ЖЗЛовского «Гагарина»… Влияние, наверное, опосредованное — возможно, мы люди близкого опыта, отношения к жизни и литературе… Меня в этом плане поразили и обрадовали два его высказывания — о Николае Носове (а я целую главу в КГ посвятил «Незнайке на Луне»; футурологии Носова) и Владимире Бушине — этот «мощный старик», честнейший, остроумный; фронтовик, ортодокс, коммунист – и мой любимейший публицист.

— Вообще, каково, на твой взгляд, у нас положение литературной критики? Есть ли авторитетные авторы, к мнению которых можно прислушаться? В каком направлении критикам необходимо прилагать свои усилия?

 — О положении ничего не скажу — это для меня из серии таких же абстракций, как и литпроцесс. А набор важных и авторитетных для меня имен предсказуем: тот же Данилкин, Виктор Топоров, Лев Пирогов, Сергей Боровиков, Никита Елисеев, Владимир Бондаренко, Андрей Рудалев (извини, не льщу ни грамма), Валерия Пустовая, Кирилл Решетников… Дмитрий Быков и Захар Прилепин — замечательные критики (Захару, правда, ближе определение «читатель» — я бы и себя так предпочитал называть). А двигаться надо, полагаю, в направлении читателя – поменьше дерриды, побольше драйва – критика может и должна быть увлекательней иной сюжетной прозы.

— В «Культурном герое» ты провел параллелизм между политикой и литературой, а как считаешь, возможно ли рассуждать о текущем литпроцессе без относительно от политической и не только злобы дня?

 Думаю, это его только обеднит. Мне бы это было скучно, для меня литература, естественно, не повод для высказывания, но и не лабораторное явление. Мощная концентрация жизненной энергии, наркотик, позволяющий не уходить от реальности, а чувствовать внимательней и глубже, понимать механизмы ее изменения… 

— Когда читал «Культурного героя», бросилось в глаза, что ты вовсе не ставил своей целью навязать читателю какую-либо свою мысль, а как будто играешь с ним, выстраиваешь всевозможные провокации, экспериментируешь с очень даже смелыми аналогиями. Так ли это?

 Наверное. Тебе виднее. Я пытался объяснить самому себе наше время, выстроить его ритм и сюжет, протянуть скованных одной цепью через открывающиеся смыслы – от Достоевского к Владиславу Суркову, через Высоцкого в русский рэп… Получилось ли – вам судить.

 

— Как ты представляешь своего читателя, для кого пишешь, да и вообще кто сейчас читатель критики?

 Одного точно представляю. Я написал рецензию на роман – по-моему, замечательный — Натана Дубовицкого «Машинка и Велик». Ее похваливали в московских редакциях, но в силу причин, о которых я могу лишь догадываться, печатать не решались. Охотно, впрочем, взял «толстый веб-журнал» «Перемены», где я в последнее время с удовольствием публикуюсь. Через какое-то время написал редактор «Перемен» Глеб Давыдов: не буду ли я против, если рецензию перепечатает «Московский Комсомолец». Я, разумеется, не возражал, и текст в МК вышел… Похоже, либо сам «Натан Дубовицкий», либо кто-то из его влиятельных поклонников решили, что с откликом на «МиВ» имеет право познакомиться более широкий, чем у сетевых «Перемен», круг читателей…

— У  меня часто спрашивают: можно ли оставаться принципиальным критиком, имея большое количество писателей-друзей, насколько дружеские отношения влияют на критическое высказывание. В твоем случае сложно ли разрешается эта дилемма?

 — От принципиальности еще никто не умирал, объективность вообще полезна для здоровья и отношений. Но, безусловно, скорее на внутреннем, нежели внешнем уровне такая коллизия существует: видимо, с каких-то пор надо переставать рецензировать друзей в категориях «хорошо – плохо», но искать новые сюжеты в их текстах и личных взаимоотношениях – книжные, исследовательские, социальные, феноменологические… Дружба – сама по себе источник вдохновения.

 

— В интервью мне Эдуард Лимонов достаточно резко сказал, что сейчас «Литература не талантлива и очень тупа». Что об этом думаешь?

 Но сам написал замечательный роман «В сырах», а последние, фонтанирующие, сборники стихов – великолепны. У Эдуарда Вениаминовича есть эта проблема: для него литература не слишком почетный «олд бизнес», он всю жизнь пытался ее перерасти, и на каждом новом этапе открывал: не получается, не отпускает, в отличие от женщин, государств, войн, тюрем, товарищей… В  этом высказывании – больше не эпатажа, а досады.

— Мог бы предложить список книг для человека, который совершенно ничего не знает о современной русской литературы, и чтобы этот список не отвратил?

 Самые современные и вечно актуальные произведения русской литературы — «Бесы» Федора М. Достоевского и «Остров Сокровищ» Роберта Л. Стивенсона. Можно начинать в любом порядке. Они, кстати, очень схожи между собой, эти великие романы.

— Чего в настоящее время нашей литературе катастрофически не хватает? При каких условиях современная отечественная литература сможет быть конкурентно способной в мире, претендовать на «Нобель», в конце концов?

 — Про Нобель все ясно – нам не хватает внимания мира, сопоставимого, скажем, с перестроечными временами… Все остальное, мне кажется, в норме. Поэтому хотелось бы ее превышения.

— Как «охотишься» за книгами: покупаешь, скачиваешь в Интернете, присылают сами авторы? Есть ли какая-то принципиальная разница для тебя, с чем лучше иметь дело: с бумажной книгой или электронной?

 К электронным текстам привыкаю с трудом, и, если есть выбор – всегда предпочту книжный артефакт, чтобы не сказать идиотское – «бумажный носитель». Из столиц в свое время возил, как челночник, баулы книг, делал заказы местным офеням, но сейчас дистрибьюция в провинции, вроде, налаживается… На ловца и зверь бежит – значимые новинки мимо не проходят, иногда сам – хвала Фейсбуку – прошу автора подослать рукопись. Такой получается новый самиздат.

— Бывает ли дикое чувство разочарования, желание бросить эту неблагодарную работу?

 Нет, только во вкус вхожу. Тем и ценна литература, что открытия и разочарования, их баланс и статус – самый радостный в ней сюжет.

Беседовал Андрей РУДАЛЁВ,

г. Северодвинск

Добавить комментарий


семь − = 6