Алексей Слаповский: «Русский читатель взыскует смысла…»

Алексей Слаповский известен как драматург, прозаик и киносценарист. Добавьте к этому редактора, филолога, и получите настоящего литературного гуру. Кроме того, Алексей известен как необычайно трудоспособный и разносторонний автор, регулярно презентующий читателю новые творческие эксперименты.

В нашей обстоятельной беседе один из самых востребованных и стабильных российских писателей со свойственной ему иронией и рассудительностью расставил всё по местам.

 

Местные издательства  исчезли или печатают предвыборные листовки «Единой России», а писатели перебиваются, чем бог пошлет.

 

— Алексей, вы родились в селе Чкаловское Саратовской области. Тема провинции, её судьбы часто звучит и в ваших произведениях. Какая она сегодня, российская провинция? Какое значение имеет для России?

— Мне кажется, тут два взаимосвязанных явления: провинция эмигрировала в центр, вернее, самые бойкие её представители, а то, что осталось, превратилось в окончательную глушь. Надеялись, что «Россия будет прирастать Сибирью», сейчас она ею убывает. Имеется в виду, конечно, не только Сибирь, но и Рязань, Тамбов, Пенза, Саратов, далее везде, включая Питер.

Странное дело: несмотря на развитие коммуникаций и даже иногда дорог (плохо и мало, но строят), провинция становится всё дальше и дальше от Москвы. Становится маргинальной и автономной в социальном, экономическом и культурном смыслах. Оторванность, произвол местной власти, особенно в небольших городах и селах. Только интернет-сообщество не чувствует расстояний, но это феномен отдельный. Как говорится, интересы-то одни, а жизнь-то разная.

 

— Можно ли говорить о литературе столичной и провинциальной?

— Скорее можно говорить не о литературе, а о литераторах. В советское время существовало множество региональных издательств, публиковавших книги региональных писателей. Эти местные издательства  исчезли или печатают предвыборные листовки «Единой России», а писатели перебиваются, чем бог пошлет. Издают время от времени с помощью меценатов или добрых губернаторов какие-то журналы, книги – мизерными тиражами. Очень злятся на центр, особенно члены Союза писателей России. Там традиционно почвенники, традиционалисты и охранители. Члены другого союза – Союза российских писателей, жалуются меньше, они писатели действующие, их Москва печатает. Так везде в провинции.

Но и столичной литературы сейчас нет, современные русские писатели могут обретаться где-нибудь в Швейцарии, как Шишкин (правда, недавно вернулся), в Кемерове, как Солоух, или вообще где-то в Шенгении, как таинственный Пелевин.

Впрочем, в Москве издается куча литературы провинциального уровня, если говорить о качестве. Москва ведь местами тоже стала такая глушь! В Кремле, например, не продохнуть от провинциалов. Но это уже не о литературе.

 

— У вас филологическое образование. Как считаете, полученное образование влияет на писателя? Можно ли говорить о наиболее благоприятном для писательской судьбы полученном образовании?

— На писателя всё влияет. Образование не играет роли, главное – побольше книг читать. Хороших.

 

— Вы работали учителем. А кто для вас стал учителем в литературе?

— Вся литература. Тотально.

 

 Слово, которое ты сегодня вставишь, завтра может умереть.

 

— Алексей, вы много работаете с текстами. Как оцениваете языковую ситуацию в стране?

— Маяковский писал: «Улица корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать». И считал, что задача литератора – дать улице новый язык.

Сейчас улица вовсю кричит, разговаривает, базарит, бакланит, троллит, бубнит то по-пацански, то по-падонкофски. Веселится вовсю. Язык улицы сейчас – свалка, помойка, с обязательным матом, косноязычием и, конечно же, с морем интернет-англицизмов. Даже бомж вопит подруге у мусорного бака: «Гля, какую креативную фиговину нашел!»  Теперь корчится скорее литература, иные бедные писатели пытаются догнать улицу (а также офис, что важно – и даже офис важнее улицы, там остался последний потребитель чтива), косят под мусорный язык, а другие считают, что у литературной речи – консервативная роль: сохранить русский язык.

Мне ближе вторая позиция. Конечно, надо что-то брать из нового и пытаться внести свое – но очень аккуратно, очень осторожно. Здесь важно чутье: слово, которое ты сегодня вставишь, завтра может умереть.

 

— Упомянутый вами Пелевин заметил: «Нам кажется, что слова отражают мир, в котором мы живём, но в действительности они его создают». Общая ситуация в стране во многом вызвана ситуацией с языком?

— Пелевин, как всегда, увлекается красивым серфингом по социальным прибрежным волнам. В глубинах всё сложнее. Например, запасы нефти в нашей родной стране (если уж о глубинах) повлияли на её судьбу все же больше, чем оскудение активного словарного запаса обывателя. Язык – следствие, но, меняясь по ходу событий, действительно, сам становится причиной, создавая новые обстоятельства, они, в свою очередь, формируют новый язык, который опять меняет обстоятельства…

Так без конца. Диалектика.

 

 В языке, как в любовных играх: можешь попробовать какую-нибудь новую камасутринку, но должен быть уверен, что другому это понравится.

 

 — А вы насколько любите экспериментировать с языком?

— Умеренно и аккуратно. Язык не любит насилия. Здесь как в любовных играх: можешь попробовать какую-нибудь новую камасутринку, но должен быть уверен, что другому это понравится. А заниматься стилистическими кульбитами на потолке, как известно, неудобно: одеяло падает. Хотя нет, я не о том. Игры какие-то…

Язык мой – друг мой, это точнее. Я чувствую его кем-то живым, я с ним советуюсь: «Ну что, друг мой, язык, это словечко если подкинуть, съешь?» – «Пожалуй». – «А это схаваешь?» – «Нет. Мы же на пару с тобой пируем, а это – не твое». Вот что главное: не бывает такого, что язык сам по себе, автор сам по себе. Главное – естественность. Кому-то эксперимент к лицу, кому-то – как корове седло.

 

— Вы пишете сценарии, пьесы, романы. Каждый год выходит минимум одна ваша книга. В чём секрет авторской плодовитости?

— Рано встаю, после обеда сплю, потом опять работаю. Получается два рабочих дня. Вот и все. Вечерами успеваю отдохнуть.

 

Утром у меня ломка, мне нужно написать хотя бы пару строк.

 

— Один мой знакомый писатель рассказал мне такую историю. Когда вас спрашивают о том, как вы управляетесь с музой, вы отвечаете: «Ну, я же сел за стол, куда ей деваться?»  Это правда? И можно ли этот рецепт сделать универсальным для литераторов, особенно молодых?

— Эту историю не я сочинил, а кто-то мне рассказал. Бродячий литературный анекдот (может, у него есть и автор). Встречаются два писателя, один другого спрашивает: «Как работается?» – «Да по-разному. Муза у меня капризная, то придет, то не придет. А ты?» – «Я встаю в шесть, а в семь уже за столом». – «А муза?» – «А она уже там: знает мой распорядок».

Это нельзя сделать рецептом. Рецепты – чтобы купить лекарство от болезни. А здесь, наоборот, и есть болезнь: мономания. Невозможность не делать что-то. Утром мне нужна доза, иначе ломка. Я должен написать хотя бы несколько строк. Все писатели графоманы, разница только в качестве выдаваемых текстов.

На самом деле процесс у всех разный: один мой друг пишет книгу года два-три не за столом, а в уме. Живет, гуляет, выпивает, думает. А потом садится и довольно тяжело пишет. Потому что уже написал, и осталось лишь записать готовое.

 

— А вам когда легче писалось – раньше, в более молодом возрасте, или сейчас, в более зрелом? Есть ли разница в творческом процессе тогда и сейчас?

— Никакой. Хотя… Я стал умнее и рациональнее, к сожалению. А «поэзия должна быть глуповата». Проза тоже.

 

Я даже рад, когда не пишется.

 

 — Когда ну вообще не пишется, чем, кем спасаетесь?

— Почему спасаюсь? Живу. Иногда у меня это получается. Я даже рад, когда не пишется.

 

— Корней Чуковский говорил: «Никогда я не считал себя талантливым. О своём писательстве я невысокого мнения, но я грамотен и работящ». На ваш взгляд, для литератора что важнее, первичнее – трудолюбие или талант?

— Это вопрос о курице и яйце. И без того нельзя, и без этого.

 

— Говорят, что писатель подбирает всё, что плохо лежит. Без жизненного опыта можно создать хороший текст, пьесу, сценарий?

— Важней не жизненный опыт, а духовный. Количество впечатлений не всегда переходит в качество. У каждого свое топливо – кому-то нужно много житейского хвороста для хорошего огня, а кто-то работает, как ядерный реактор, на щепотке урана. Так Кафка, например, работал. А Хемингуэй бегал за дровами по всему миру. Я, правда, сценарий выделил бы из этого ряда: вещь такая, что для него нужно много топлива. Американцы это хорошо понимают и большие знатоки реальных деталей. Целые отделы собирают информацию – и правильно, это же индустрия.

 

Если не деньги, то сценарии бы бросил.

 

— Если отбросить финансовую компоненту, зависимость от денег, то чему созданию чего вы бы хотели уделять большую часть времени: прозы, драматургии, сценариев?

— Я бы, пожалуй, сценарии тогда бросил. Или брался только за очень интересные проекты.

 

— Вот и мой знакомый сценарист считает, что писать сценарии – самое неблагодарное и вредное дело для писателя.

— Это так. Особенно для молодых, у кого не поставлена рука, не пристрелян глаз. Можно сбить навсегда прицел и искалечить руку. Да и на зрелого человека влияет. Но я, увы, ничем другим зарабатывать не умею.

 

Одна страница Толстого, Достоевского, Томаса Манна даёт душе больше, чем все серии «Lost» вместе взятые…

 

— При этом вы пишете сценарии и для телевидения, и для кино. Что делать интереснее, сложнее? В чём разница и особенности?

— Для кино сложнее, для телевидения интереснее. В кино ты не больше, чем поставщик материала, на ТВ, как ни странно, у автора сценария больше возможностей и прав. Учтём еще то, что про людей кино снимают всё реже, пошли сплошные трюки и фокусы, и это правильно, кино – иллюзион по определению. Зато в телевидении на наших глазах происходит поворот к человеку. Даже психологию разрешили. Правда, отечественный телеэкран сильно отстаёт. А впереди эпоха интернет-фильмов, интересная, неизведанная.

И всё равно, кино и телевидение супротив литературы все равно, что плотник супротив столяра. Одна страница Толстого, Достоевского, Томаса Манна даёт душе больше, чем все серии «Lost» вместе взятые.

 

— Эта фраза войдёт в мой обязательный цитатник. Вы создавали сценарий для «Ирония судьбы. Продолжение». Думаю, что вас часто спрашивали и спрашивают об участии в этом проекте. Раздражает? И нет ли так называемого ощущения одной роли?

 

— Начиналось все как весёлая авантюра, получился проект с сильным коммерческим душком. Уже не раздражает. Ощущения одной роли нет – к счастью, у сценария фильма четыре соавтора, обо мне редко вспоминают. Меня это устраивает.

Скорее меня знают как автора «Участка», а это приятно, за эту работу мне не стыдно: хорошая сказка получилась.

 

 Если дать несведущему человеку мою пьесу и какой-нибудь из моих проходных сценариев, он не поверит, что это написал один человек.

 

— Вы говорили, что сценарное ремесло сбивает прицел. В творчестве насколько сценарист Слаповский влияет на писателя Слаповского, и наоборот?

— С влиянием сценариста на писателя борюсь я, с влиянием писателя на сценариста – редакторы. Успехи переменные. Но я точно знаю, что, если дать несведущему человеку мою пьесу и какой-нибудь из моих проходных сценариев, он не поверит, что это написал один человек. Хотя родимые пятна остаются.

 

— Ваш роман «Большая книга перемен», в частности, обвинили в том, что он излишне сценариеобразен. Издержки профессии?

— Возможно. Не знаю. Я не настолько от него отошёл, чтобы прочесть свежими глазами.

 

— В этом романе много числа «три»: три брата, три друга. Откуда такая любовь к тройке? Дани ль это классике, Достоевскому и Ремарку соответственно?

— Три – самое совершенное число во Вселенной. По Аристотелю, триада выражает завершённую целостность, в нём – начало, середина и конец. Так что это скорее откуда-то издалека. Первые сказки, которые читал: «Было у отца три сына…»

 

— Сейчас, кстати, всё больше говорят о том, что классическая литература совершенно не актуальна, и пора оставить её в прошлом. Ваше мнение по данному вопросу? И кто из классиков вас вдохновлял и вдохновляет?

— Это актуальная часто не актуальна. Классика про то, что людей и сейчас волнует. Меня вдохновляют все, кого люблю, их много.

 

Средний уровень литературы по нашей больнице весьма высок. Наверное, это хорошо – как гумус для новых поколений.

 

— А есть ли современный автор, который уже сейчас может войти в пантеон великих классиков, встав в один ряд с Чеховым, Достоевским, Толстым? Последнее время в этот ряд ещё любят ставить Платонова…

— Я бы, во-первых, Платонова не торопился в этот ряд ставить. Очень большой писатель, но… А кто может войти, не знаю. Кого введут. А потом, может, выведут.

Другой интересен парадокс: сейчас есть много писателей, которые намного интересней классиков «второго ряда». Вот Куприн, в частности, до сих пор считается крупной фигурой, но, по моему мнению, он уровнем существенно ниже нынешних, не буду называть имен, но уж точно десятка авторов.

Средний уровень литературы по нашей больнице весьма высок. Наверное, это хорошо – как гумус для новых поколений.

 

— Хотел бы отдельной строкой поговорить о пьесах. С них вы начинали творческий путь. Сейчас у вас более 30 поставленных пьес. Есть ли секрет успешной пьесы?

— Есть: ловкая, весёлая, хорошо склёпанная комедия. Но как раз таких у меня мало. Успешность в театре не всегда успешность в литературе, а я ценю драматургию как род литературы. Это и мешает карьере успешного драматурга.

 

— Надо ли доносить пьесу до зрителя в том виде, в котором задумывал сам автор?

— Не надо. Как режиссер хочет, так пусть и доносит. Это его дело. Вообще-то приличную пьесу можно поставить десятками способов. Один будет удачным – уже хорошо.

 

Меня сейчас мало интересует театр.

 

— Вы доверяете режиссёрам, которые ставят ваши пьесы? Насколько важно доверие?

— Я об этом вообще не думаю. «Подписано – и с плеч долой». Меня сейчас мало интересует театр.

 

— Он жив, кстати, или скорее мёртв? Для подавляющего большинства сегодня театр – что-то далёкое и совсем необязательное.

— Театр, конечно, жив. Но жив местами, и так было всегда. Экология культуры вообще всегда в стабильно мусорном состоянии. Как появилась культура, так сразу и замусорилась. Но есть заповедники, уцелевшие экосистемы. Большинство людей туда не попадает, живёт в других местах. На помойке ТВ, например. Хотя и там есть оазисы. Проблема в том, что люди о них иногда просто не знают. Короче говоря, хороший театр есть всегда, но его всегда мало.

 

— Не произойдёт ли тот же фокус с литературой?

— Произошел. И происходил. И будет происходить. Как и в театре, и во всем прочем. Я не говорю о том, что ничего страшного не случилось, просто надо понять: всё случилось уже давно. В одном только 20-м веке литературу похоронили тотально раз десять – по разу в десятилетие. Люди вообще очень любят хаять современность.

 

 Мечтаю написать роман, который никому в голову не пришло бы экранизировать.

 

— Зато кино здравствует. Ваши романы уже экранизировали. Не считая их, какой бы из своих романов вы бы хотели экранизировать? Кого бы хотели видеть в главных ролях?

— Я мечтаю написать роман, который никому в голову не пришло бы экранизировать. В том числе и мне самому. Надоело.

Да и не здравствует кино, на самом деле. Есть очень отдельные удачи, все остальное – смотрите выше – трэш, мусор.

 

— Писательство после сценарного дела для вас – это выход за рамки, свобода творчества?

— У меня другой порядок: сценарное дело после писательского. Отдых в виде работы.

 

— Ваши книги регулярно попадают в финалы крупнейших литературных премий. Насколько важны сегодня премии для российской литературы? Насколько они объективны?

— Важны, потому что привлекают внимание к книгам вообще. Это главное. И денег дают. Тоже важно. Абсолютно объективными премии не бывают никогда, но некий уровень всё же держится, за исключением редких вопиющих случаев.

 

Многие члены премиальных комиссий чуть ли не нарочно втискивают в списки что-то новенькое – лишь бы было.

 

— Нет ли ощущения, что премии сегодня обслуживают интересы исключительно узкого круга одних и тех же лиц?

— Пришли бы новые люди, обслуживали бы их. Литература, похоже, не из тех занятий, которыми сейчас стремятся заняться. Нарочно никто никого не оттирает. Скажу больше, многие члены премиальных комиссий чуть ли не нарочно втискивают что-то новенькое – лишь бы было.

 

— Книги, которые попадают в финалы больших литпремий, на ваш взгляд, это реальное то лучшее, что есть сегодня в русской литературе?

 — Думаю, в значительно степени это так. Повального совпадения нет, но процентов, думаю, так на 80%. Не идеально, но и не провал.

 

— Вот вы говорите: «Литература, похоже, не из тех занятий, которыми сейчас стремятся заняться». Между тем, многие редакторы, издатели, сами авторы отмечают, что пишут сегодня даже больше, чем раньше…

— Вопрос, что пишут. У меня ощущение – многим мерещится коммерческий успех или хотя бы слава, как у именитых блогеров. Хотелось бы, чтобы я ошибался.

 

 Доминантная тенденция сегодня – очень все хотят публике нравиться.

 

— Илья Кормильцев в своё время сказал, что поэзия ушла в рок. Что думаете об этом? И куда тогда ушла проза?

— Мало что Кормильцев сказал. Ну, ушла поэзия в рок, там и окочурилась. Несерьёзно все это. И проза никуда не ушла. И движется, как всегда, вперед, хоть и по кривым траекториям.

 

— Каковы доминантные тенденции?

— Очень все хотят публике нравиться. Чем равнодушней публика, там больше желания угодить. Это тенденция опасная, потом может наступить разочарование и – «Да пошли вы, буду писать в стол!» Зато потом, возможно, когда вылезет из стола, возникнет что-то интересное.

 

— Говорят, что всё меньше становится, прежде всего, хороших полновесных романов…

— Их девать некуда. Катишонок, Мариам Петросян, Иличевский полновесно пишет, у Солоуха «Игра в ящик» – отличный полновесный роман. Меньше становится скорее хороших полновесных читателей.

 

Абсолютной свободы нет, не было, и не будет.

 

 — Сейчас популярна такая позиция: «Писатель ничего никому не должен». Что думаете об этом?

— Это всё так, побрехушки. Любят вспоминать Пушкина: «Никому отчета не давать, себе лишь одному служить и угождать». Но Пушкин хорошо понимал, что это «себе» в воздухе не висит, «я» – тоже не в вакууме болтается. Ответственность перед собой и есть высшая форма ответственности перед обществом, перед читателем. Говорим мы об этой ответственности или не говорим, она есть объективно. Можно, конечно, выкинуть лозунг: «Долой земное притяжение, писатель должен парить свободно!» Ну, и пусть выйдет на балкон десятого этажа и воспарит. Заранее скорблю. Абсолютной свободы нет, не было, и не будет.

 

— Вас часто переводят на другие языки. Как вам кажется, какой язык, не считая русского, наиболее комфортен для ваших произведений?

— Зависит от переводчика, а не от языка. А как меня там переводят, я понятия не имею.

 

— А читатели отличаются, на ваш взгляд, в зависимости от национальной принадлежности?

— Ого. Вопрос, однако… Да, зависимость есть. Но ещё больше – от уровня образования и культуры.

 

— Каков русский читатель?

— Два раза «ого». Не знаю. Взыскующий смысла, быть может. Мы – многие – до сих пор ищем в книгах учебник жизни. Но это проходит. Наверное, так и должно быть.

 

Наблюдать часами молчаливую жизнь разноцветных рыб – одно из любимых занятий.

 

— Вы хотели бы, кстати, жить в другой стране?

— Жить – нет. Без языковой среды я задохнусь. Часто бывать хотел бы там, где есть море и обязательно коралловый берег с рыбками. Наблюдать часами молчаливую жизнь разноцветных рыб – одно из любимых занятий. Просто впадаю в транс.

 

— «Поход на Кремль» — это ваше предсказание или призыв?

— Это выкрик в художественной форме. На самом деле книга не о том, как толпы пошли на Кремль, а о людях, которые в этих толпах потерялись, а потом нашлись. Для меня это главное человеческое содержание любого шествия, бунта – противоречащее содержанию самого бунта: не потеряться.

 

— Ваша лучшая книга?

— Надеюсь, не написана.

 

— А три книги, которые вы бы рекомендовали прочесть каждому?

— Свои? «Первое второе пришествие», «Книга для тех, кто не любит читать», «День денег», «Они», «Участок», «Пересуд», «Большая книга перемен», скоро выйдет роман-фантасмагория «Вспять»… Получилось не три? Извините, ничего не могу поделать. Трудно выбрать.

 

— Могли бы рассказать о романе «Вспять», который вот-вот должен выйти. Чего ждать читателю?

— Это фантасмагория. Время пошло назад. С одной стороны, умершие и погибшие ожили, старики начали молодеть, болящие стали вновь здоровыми, разрушенное восстановилось в прежнем виде. С другой, едва родившиеся вернулись во чрево, а потом канули в небытие, исцелившиеся легли на одр, с которого восстали, построенное исчезло. Все ждут, когда все станет, как прежде. Но поворота не происходит, люди приспосабливаются жить шиворот-навыворот. Как у них получается – это надо читать книгу. Впрочем, вряд ли кого она очень уж удивит – мы давно уже живем шиворот-навыворот и задом наперед.

 

— Весной издательство «Время» выпустило книгу «У нас убивают по вторникам» с одноимённой повестью. Вы получили гран-при за лучший сценарий «У нас убивают по вторникам» на Первом международном кинофестивале «Текстура». Что было раньше – повесть или сценарий?

— Сценарий, написанный как повесть. В советское время был даже такой жанр – «киноповесть». То есть как бы для кино, но можно и почитать. Шукшин так печатал свои вещи.

 

Обычно я книги переделываю в сценарии.

 

— Насколько комфортно переделывать сценарий в книгу, и наоборот?

— Обычно я книги переделываю в сценарии, обратный случай один: «Участок». Это очень интересно: фактически я создаю совсем другой текст.

 

 — Если бы вас попросили бы написать аннотацию к «У нас убивают по вторникам», что бы вы написали?

— «Книга про заурядное государственно-чиновничье мероприятие: надо убить человека. И этот человек сначала не против: надо так надо, дело обычное (оно ведь и впрямь обычное в наше время). А потом начинает сомневаться: может, все-таки не надо? Но решение уже принято».

 

— Под конец нашей беседы, Алексей, два традиционных вопроса от портала ThankYou. Бумажная и электронная книга. Что думаете о данном противостоянии?

— Книга перестаёт быть предметом, вещью, становится виртуальной. Так на наших глазах произошло с фильмами. Я знал семью киноманов: у них был шкаф, забитый шедеврами на видеокассетах. Потом стеллаж с DVD-дисками. Сейчас у них ничего нет, пусто – все в компьютере, на жёстких дисках и флэшках. Но книги в шкафах, какие были, остались!

Дело вот еще в том: прочитанная книга может быть передана детям, внукам, они листают и ощущают прикосновения предыдущих рук. Особый процесс. Чтение в интернете – посещение места общего пользования, процесс совсем другой. Это даже не чтение, а знакомство с текстом.

 

Необходимо наладить покупку фильмов, книг в сети.

 

— Ваше отношение к системе “Pay what you want” и к проекту “ThankYou”в частности?

— Хорошее отношение. Но без иллюзий. В идеале наладить бы покупку (простую и минимальную) в сети книг, фильмов и т.п. Если бы с каждой единицы контента, что болтается в сети и потребляется кем-то, я получал хотя бы 1 (один) рубль, стал бы давно миллионером.

Оно мне надо, спросите? Надо: я за деньги покупаю время, необходимое, чтобы писать качественные вещи. И всем было бы хорошо. А то качают, к примеру, кино даром, а потом говорят – у нас кино дрянь. Так его снимают за копейки, ибо рубли любовно зажилены ценителями хорошего кино.

Пользуюсь ли я сам халявой? Да – потому что не хочу платить жуликам и перекупщикам. Почему в сети орудуют именно жулики, а не честные продавцы, отстёгивающие процент (мне в том числе)? А это уже вопрос к нашему родному государству, которому, как известно, жулики с откатами и взятками милее, чем честные продавцы с их вшивыми налогами, которые трудней украсть.

 

И несколько вопросов от посетителей портала ThankYou.

 

— «Как относитесь к критике своих произведений? Что вообще можете сказать о ситуации в современной российской критике?»

—  К критике отношусь внимательно: если умело читать, почти у каждого критика можно найти дельное, полезное слово. А вообще-то критические статьи пишутся для читателей, а не для писателей.

Ситуация плоховатая: много скорострельных рецензий, мало статей. Аналитики практически нет. Самый распространенный жанр критики – отзыв. Часто отдает любительщиной, уровнем «нравится – не нравится».

 

Планету продали бы запросто, продавцов полно, но проблема: покупателей нет.

 

— «Вам, известному писателю, удаётся зарабатывать на жизнь литературой? Возможно ли это сегодня?»

— Нежанровой, некоммерческой литературой заработать нельзя нигде, ни в одной стране. Есть пять-шесть имен – исключения, но именно исключения. Поэтому литературой я не зарабатываю. Зарабатываю сценариями.

 

— «Алексей, в своих интервью вы говорили, что вы атеист. Последние события в стране, мире не переменили вашего мнения? Или наоборот – укрепили?»

 — Последними событиями в мире я, в том числе, считаю то, что произошло в Иерусалиме 2000 лет назад. А произошла, кстати, история с великим и, возможно, прекрасно-безумным человеком. Не думаю, что это был бог. Но полагаю, ход истории зависит больше от таких вот прекрасно-безумных людей, чем от богов. В них я верю. В богов нет.

 

— «Алексей, если у нас убивают по вторникам, то в какой день и когда у нас начнут оживлять?»

— Для этого пятница хороший день. Чтобы не сразу на работу, а отпраздновать это дело.

 

— Судя по одному из Ваших романов, к 2124 году все Управления и ведомства государства превратятся в официальные бизнес-структуры. Скажите, а сама планета тогда еще будет? Или ее купят бизнес-структуры других планет?

— Я ошибся, всё произошло намного быстрее: государственные структуры стали бизнес-сообществами на наших глазах. Планету продали бы запросто, продавцов полно, но проблема: покупателей нет.

Добавить комментарий


+ четыре = 11