Дмитрий Данилов: «Мой девиз – здравствуй, брат, писать очень трудно»

Интервью с писателем Дмитрием Даниловым можно было бы начать так.

Проинтервьюировать Данилова.

Взять и проинтервьюировать Данилова.

Задать Данилову много-много вопросов. И проинтервьюировать.

Вопросов пятнадцать, или лучше двадцать.

Говорить с Даниловым, спрашивать Данилова, интервьюировать Данилова.

Кто читал «Описание города» – тот поймёт. Журнальная версия этой рукописи опубликована в шестом номере «Нового мира». Книга вот-вот выйдет в издательстве «АСТ».

Мы побеседовали с Дмитрием Даниловым о новом тексте, Москве, судьбе писателя, любви к обыденным вещам, православии и трансформации литературы.

Беседа получилась не только неспешно-обстоятельная, но и весьма объёмная. Я бы сказал, марафонная. Поэтому разделим её на две части.

Часть 1.

 «Московская тайна куда-то ушла».

 

Вы коренной москвич. Родились и выросли в Москве. Какая она, Москва вашего детства? Насколько изменилась?

Москва была тогда совсем другая. Нельзя однозначно сказать, что она была лучше или хуже. Это был, конечно, в разы менее современный и удобный для жизни город, чем нынешняя Москва. Она тогда была действительно «большой деревней». С бараками, чуть ли не с избушками, с деревянными домиками в центре, с огромными бесхозными пустырями.

Центр был совсем другой – уютный, с обилием старых зданий, ныне в массе своей уничтоженных, с уютными двориками, где была своя дворовая жизнь (сейчас всё перегорожено заборами, закрытыми воротами, никакой дворовой жизни в центре давно нет, трудно бывает обычный продовольственный магазин найти, не говоря уже о наших старых московских булочных). Центр стал местом работы и развлечения, а не жизни, и это огромная потеря.

С другой стороны, сейчас Москва – современный динамичный мегаполис, «город, который никогда не спит», и, помимо чудовищных разрушений, при Лужкове, надо признать, было построено и некоторое количество интересных зданий и архитектурных комплексов, например, «Сити», который мне очень нравится. Сейчас, когда я возвращаюсь в Москву, например, из Нью-Йорка, я не чувствую себя вернувшимся в какую-то дыру, жопу мира.

Москва стала более понятным, рациональным городом, московская тайна, которую прекрасно отразил в своих ранних текстах Юрий Мамлеев, куда-то ушла.

Нет ли ощущения утраты чего-то прекрасного?

 Самая, наверное, важная потеря – потеря специфической, трудноуловимой московской тайны. Москва стала более понятным, рациональным городом, московская тайна, которую прекрасно отразил в своих ранних текстах Юрий Мамлеев, куда-то ушла.

Как относитесь к нынешним разговорам о то, что «Москва – не Россия»?

 Как и Нью-Йорк, который, как говорят американцы, не Америка, Москва – это не вполне Россия, она на фоне остальной России выделяется. Но это только с одной стороны. А если взглянуть немного с другой, то Москва покажется, наоборот, самым русским из всех русских городов. То есть, это во многом зависит от угла зрения.

Ещё говорят, что москвичи – особый, несколько хамоватый и тщеславный сорт людей?

Насчёт москвичей – мне в нашей стране не приходилось встречать более вежливых и доброжелательных людей, чем москвичи. Я, конечно, имею в виду настоящих москвичей, а не тех, которые приехали покорять Москву и реализовывать здесь свои амбиции – вот среди них, действительно, много хамоватых и тщеславных.

СССР, при всех его уродствах, был местом, где делалась история, это как-то ощущалось на уровне атмосферы. Современная Россия, увы, таким местом не является.

Михаил Елизаров вот ностальгирует по былой мощи СССР, сожалея о её утрате. Захар Прилепин склонен к «советизму». У вас с СССР, где вы родились, какие отношения?

Я не очень люблю советское, в целом, особенно советское до примерно Брежнева. Брежневский период, конечно, был лучшим за 70 советских лет, надо это признать. Были некоторые попытки сделать жизнь людей как-то лучше, дать им какие-то, пусть мизерные, блага.

Но в целом все было плохо и убого. Упомянутая мощь достигалась ценой низкого уровня жизни людей. А ведь это совершенно не единственный путь достижения величия, примером чему служит Америка, где и уровень жизни высочайший был и есть, и величия было больше, чем в СССР, что и привело к их победе над нами в Холодной войне. И полеты в космос у них, и наука, и образование, и почему-то ради этого американскому народу не приходилось выжимать из себя последние соки, как народу русскому.

Но о былой мощи сожалеете?

О «потере былой мощи» я, конечно, сожалею. Хорошо, когда твоя страна сильная, при этом еще и богатая (с последним у нас было, увы, плохо). А главная потеря, наверное, вот какая: СССР, при всех его уродствах, был местом, где делалась история, это как-то ощущалось на уровне атмосферы. Современная Россия, увы, таким местом не является.

Вы, правда, считаете, что из американского народа не выжимают соки? Часто встречается мнение, что США жестокое, тоталитарное государство, где люди – тот же строительный материал.

Не очень понимаю, о каком выжимании соков из американцев может идти речь. Они не живут в условиях потребительского и информационного дефицита, как жили советские люди, имеют возможность решать жилищную проблему и не ютиться в коммуналках, их не загоняют в пионерию и в комсомол, не призывают насильно в армию, не отправляют по распределению на «стройки века», они обладают всеми гражданскими правами и свободами, могут читать любые книги и ходить в любую церковь.

Я не говорю, что у них нет проблем, проблем много, но их свободное процветание нельзя даже близко сравнивать с советской унылой давиловкой. В чем тоталитарность американского государства – тоже непонятно. Оно достаточно жесткое в некоторых вопросах (например, там проще, чем в любой другой стране Запада, оказаться в тюрьме), но оно не тоталитарное, конечно.

Не могу сказать, что глубоко знаю американскую жизнь, но все-таки я три раза был в США и кое-что видел.

 Советские времена ассоциируются у меня с унылой бедностью.

 Я увидел несколько иное. Но каждый видит то, что в нём уже есть, как пел БГ. Бог с ней, с Америкой. На данный момент одну половину жизни вы прожили в Советском Союзе, а другую – в Российской Федерации. Какие они, эти «половины»? Вы человек советский или российский? Или, может быть, гражданин мира?

Конечно, ни советским, ни российским человеком («россиянином») я себя назвать не могу, скорее, просто русским. А для гражданина мира я слишком мало бывал за границей и слишком плохо знаю иностранные языки.

Сравнивать советский и российский период моей жизни трудно, возрастной фактор не дает такой возможности.

Никакой ностальгии по советским временам у меня нет, они у меня ассоциируются с унылой бедностью (мы с мамой жили на её небольшую зарплату издательского корректора, позже редактора, и это было достаточно тяжело), дебильностью советской школы, дикостью советской армии, гонениями на религию (я начал ходить в церковь ещё в школьные годы и должен был это скрывать), невозможностью достать интересные книги, фильмы и т.п.

Вот вы, Дмитрий, сказали о дебильности советской школы. Между тем, люди, вышедшие из советской школы, всесторонне образованы, в отличие от нынешних, тем же американцам дадут «сто очков вперёд». Пресловутая «утечка мозгов» — тому подтверждение. Чем же она так дебильна? И почему вы отрицаете очевидные плюсы?

Советская школа была дебильна по ряду причин. Непрерывная идеологическая промывка мозгов, особенно пагубно сказывавшаяся на преподавании гуманитарных предметов, в частности, литературы и истории; уродливая «общественная работа», вся эта октябрятско-пионерско-комсомольская тухлая движуха.

Насчет того, что люди, вышедшие из советской школы, были всесторонне образованы – это, мягко говоря, сильное преувеличение. Я после школы хотел поступать на юрфак МГУ, сильно интересовался в то время политологией, государственным правом, с первого раза не поступил, и в промежутке между школой и армией работал секретарем судебных заседаний в одном из московских судов. В свободное время любил почитать уголовные дела. Помню, как меня поразили собственноручные показания обвиняемых подростков по делу об ограблении какого-то ларька. Писали старшеклассники московской школы. Так вот, писать они просто не умели, это были какие-то бессистемные закорючки, сделанные дикарями, в них с очень большим трудом можно было что-то вообще разобрать, я уж не говорю о таких вещах, как пунктуация. Так что про всестороннюю образованность – не надо.

Плюсы я не отрицаю. Мне лично повезло, я учился в хорошей французской спецшколе, у нас были отличные преподаватели. И в целом, естественно, ситуация со школами тогда была на порядок лучше, чем сейчас. Это да. Например, хорошо преподавали точные науки. Я, правда, никогда их особенно пристально не изучал, они мне не были интересны.

Вам, видимо, надо почитать современных школьников, так сказать, материал для сравнения…

 С писаниями современных школьников я тоже сталкивался – ну, примерно то же самое. Хуже, чем писали те советские ребятишки, подломившие ларёк, писать в принципе невозможно. Впрочем, я не специалист в этих вопросах, эта тема для глубоких исследований. Да я и не спорю, что в плане школьного образования в СССР все было на порядок благополучнее.

Вы служили в армии картографом, в ГДР. Как соотносили свободную творческую натуру, если можно говорить о таковой, и суровый армейский быт?

Трудновато было соотносить. Дело даже не в «творческой натуре», а просто москвичу, выросшему в более или менее интеллигентной среде, в армии непросто. Но, с другой стороны, и не смертельно, никаких «страшных ужасов» мне претерпевать не приходилось. Просто очень много работал и в первый год периодически несильно получал по физиономии. Очень напрягала практически полная невозможность побыть одному – все время с людьми, и, в основном, не очень приятными.

Скрашивало мои, так сказать, армейские будни то, что работа моя была довольно увлекательной – рисовать карты для учений и для предполагаемых реальных боевых действий – это очень интересно.

Мой девиз: «Здравствуй, брат. Писать очень трудно…

Многие авторы начинают писать, вдохновлённые чужим творчеством, как у Сартра, — от «читать» переходят к «писать». Вы как писатель, в первую очередь, кем, чем индуцированы? И с чего – прозы, поэзии – начинали?

Моими вдохновителями были Хармс, Добычин, Мамлеев, Кафка, отчасти Платонов. С самого начала писал прозу, редкие и несерьёзные стихотворные эксперименты относятся уже к зрелому возрасту, и это именно эксперименты и именно не всерьёз, а не типа «пишу стихи».

Говорят, «можешь не писать – не пиши». Потребность писать у вас – она в генах, душе, голове, сердце?

Я бы сказал так: потребность писать есть, когда имеется замысел, когда он вдруг возник и просится к воплощению. Где эта потребность – я точно локализовать не могу. Везде, наверное, правда, не уверен, что гены имеют к этому какое-то отношение. Хотя, может быть, и имеют – мой отец в 60-е годы написал повесть из жизни московского дна, она, конечно, не могла быть опубликована и в результате затерялась.

А можете, что называется, не писать?

Вот я сейчас ничего не пишу и, в принципе, нормально себя чувствую. Но, повторюсь, когда есть увлекающий меня замысел – тут уже не писать трудно.

Когда пишите? Трудно ли, легко ли пишется?

Пишу чаще всего ночами, но вообще я пишу очень редко. Новый большой текст «Описание города» я написал в прошлом, 2011-м, году примерно в 15–17 приемов (ночей). То есть, у меня нет такого, чтобы прямо вот каждый день садиться и строчить, ни дня без строчки.

Пишу я тяжело, напишу 1–2 абзаца – и надо отдохнуть, отвлечься, походить, чаю заварить. Пишу трудно и мало. И не очень представляю себе, как может быть по-другому. Помните, как «Серапионовы братья» говорили: «Здравствуй, брат. Писать очень трудно». Это, можно сказать, мой девиз.

Весёленький девиз, надо сказать. Борхес говорил, что «неверно говорить о неудачных произведениях. Ведь автор не знает, что пишет». Вы знаете, что пишите? Насколько текст – ваш и в принципе – может и должен выходить за границы авторских намерений?

У меня по-разному бывает. Иногда с самого начала есть более или менее чёткий замысел, и он реализуется. Иногда с самого начала всё туманно, непонятно, куда текст выведет. Бывает и еще по-другому: например, начиная писать «Горизонтальное положение», которое представляет собой последовательность как бы дневниковых записей за год, я совершенно не знал, каким будет предстоящий год, какие события в нем произойдут, будет он насыщенный событиями или скучный и неинтересный. И в «Описании города» я заранее не знал, какие впечатления получу от описываемого города.

Автор – это проводник. Чего и кого, или Кого – это отдельный разговор, и у всех бывает по-разному.

Кто же тогда автор: проводник, фиксатор, писец…?

Знаете, я не люблю этих высокопарных разговоров: «я проводник, моей рукой словно бы кто-то водит, я только записываю то, что мне приходит сверху»… Мне ближе позиция автора как фиксатора, регистратора реальности.

Хотя, конечно, не буду отрицать, что иногда, действительно, автор – это проводник. Чего и кого, или Кого – это отдельный разговор, и у всех бывает по-разному.

 Полной цельности достигают, наверное, только святые люди, а мы все имеем много субличностей.

Вы отделяете писателя Данилова от, скажем так, комплексного человека Данилова? Существуют ли разные Даниловы: писатель, семьянин, работник и т.д.? Какой процент занимает писатель?

Полной цельности достигают, наверное, только святые люди, а мы все имеем много субличностей – вот как вы сказали, писатель, семьянин, работник и так далее. При этом я считаю писательство своим основным занятием, хотя уделяю ему ничтожный процент своего времени и не зарабатываю писательством сколько-нибудь существенных денег.

Мне писательство не мешает – наоборот.

В романе Моэма «Луна и грош» главный герой Чарльз Стрикленд бросает семью, работу, привычный быт, чтобы полностью отдаться своему предназначению, страсти – рисованию. Вы бы могли поступить так?

По крайней мере, к счастью, со мной такого не случалось. Хотя, был случай, когда я бросил хорошую, уютную и неплохо оплачиваемую работу ради более углубленных занятий некоей духовной практикой. Но это не было таким тотальным бросанием всего.

Что за практика?

Некая разновидность йоги, это было давно, сейчас не хотелось бы вдаваться в подробности, это не очень интересно.

Я общаюсь со многими писателями и как-то не вижу, что они прямо вот отрекаются от мира и чем-то сильно жертвуют.

Хорошо, йогой сегодня заниматься не будем. Лучше продолжим говорить о писательстве. Есть расхожая формулировка, что писательство – это отречение от мира, некая жертва. Лично вам писательство мешает жить? Или – наоборот?

Не знаю, какая тут правда. Я общаюсь со многими писателями и как-то не вижу, что они прямо вот отрекаются от мира и чем-то сильно жертвуют. Все где-то работают-подрабатывают, никто ради писательства себя не обрекает себя на нищету, не уходит в пустыню. Мне, разумеется, писательство жить не мешает, скорее, наоборот. «Нам песня строить и жить помогает».

Может быть, именно это и мешает им стать по-настоящему великим?

Тут у каждого свой путь. Наверное, кому-то для литературной самореализации нужно «всё бросить», кому-то нет. Как мне кажется, люди обычно «бросают все» не ради литературы, а ради каких-то духовных подвигов.

 Я не то что бы отрицаю связь писательства с «высшими материями», но об этом решительно невозможно говорить, не впадая в пафосный идиотизм.

А писательство не стало ли некой обыденностью, — хотя сам процесс, безусловно, стандартен – утратив часть некой магии, волшебства, связи с высшими материями? Уж простите за пафосный регистр.

Не знаю, мне трудно рассуждать о «магии и волшебстве писательства». Не уверен, что в писательстве Толстого и Достоевского было очень много магии и волшебства. Просто – сидели, строчили.

То есть, я не то что бы отрицаю связь писательства с «высшими материями», наверное, во многих случаях такая связь имеется, но об этом решительно невозможно говорить, не впадая в пафосный идиотизм.

Я, видимо, начинаю впадать, поэтому лучше ответьте мне на вопрос, что мешает писательству? Хемингуэй, например, сказал, что выпивка, женщины, деньги и честолюбие.

Хемингуэя я никогда особо не любил и не понимал культа, устроенного вокруг него. Вот и это его высказывание представляется мне вполне бессмысленным. Выпивка, конечно, может помешать, если процесс доходит до стадии разрушения личности. Женщины – только если крепко связать свою жизнь с какой-нибудь труднопредставимой женщиной-монстром. А уж как могут помешать писательству деньги и честолюбие, я и вовсе не понимаю. Нет, список категорически не мой.

Мне больше мешает лень, прокрастинация, уже упоминавшееся отсутствие легкости письма.

Мне кажется, вредит писателю журналистская поденщина, когда надо в конвейерном режиме что-то такое журналистское строчить.

Сегодня, пожалуй, непосредственно писательством на жизнь не заработаешь. Как считаете, есть ли профессии, род занятий, которые наименее и наиболее вредят писателю? То есть, условно говоря, писателю в «миру» лучше быть столяром или торговым представителем или копирайтером, редактором?

Мне кажется, вредит писателю журналистская поденщина, когда надо в конвейерном режиме что-то такое журналистское строчить. «Заметки». «Столяром» – тоже не очень, физический труд и грубо-тупое окружение писательству не способствуют. Пример Венедикта Ерофеева – исключение, подтверждающее правило, да и все равно он, мыкаясь постоянно по всяким рабочим работам, в результате так и остался автором одного текста. Менеджерская офисная каторга с раннего утра до позднего вечера – тоже как-то не очень, нет времени остановиться и подумать, да и писать тоже некогда.

Насчет профессии, менее всего вредящей писателю – тут сказать трудно. Разные есть варианты. Мне кажется, хороший и вполне гармоничный вариант – писать 1–2 колонки в неделю на более или менее свободные темы и за хорошие деньги.

Продолжение следует…

3 комментария на «“Дмитрий Данилов: «Мой девиз – здравствуй, брат, писать очень трудно»”»

  1. [...] часть интервью с Дмитрием Даниловым.  Первая часть: «Мой девиз – здравствуй, брат, писать очень трудно». Жизненный опыт представляется мне главным фактором [...]

  2. Лена:

    Уважаемый Дмитрий,
    неожиданно и вопреки первоначальному впечатлению получила большое удовольствие от Вашего «Горизонтального положения». Смеялась, иногда до икоты. Очень реалистическая вещь. Очень страшно и очень смешно. После прочтения стала больше ценить мое нынешнее ( вынужденное и не зависящее о меня) социальное положение — все же оно более выигрышное ( более лучше)))) по сравнению с жизнью героя романа. Я более хозяин себе, чем герой.
    Короче, — получила массу удовольствия и повод примириться со своим положением. Спасибо Вам!

  3. Дмитрий:

    Лена, спасибо! Рад, что вам понравилось.

Добавить комментарий


девять × = 45