Дмитрий Фалеев «Бахтале-зурале! Цыгане, которых мы не знаем»

 В издательстве «Альпина Нон-фикшн» вышла книга лауреата премии  «Дебют» Дмитрия Фалеева  «Бахтале-Зурале! Цыгане, которых мы не знаем».

Что за народ — цыгане? Как получилось, что расселившись по всему миру, они нигде не стали своими, везде остаются на особом положении? Как изменилась их жизнь в современной России, и чем отличаются новые цыгане от новых русских? Что такое цыганский закон, цыганская правда, цыганская мораль? Откуда идет поверье, что Иисус Христос разрешил цыганам воровать и обманывать людей? В этой веселой и лиричной книге самые невероятные приключения и судьбы описаны с этнографической достоверностью. С любовью, горечью и беспощадной честностью автор изображает сцены из жизни хорошо знакомых ему цыган, преимущественно котляров.

 

 Предисловие

Эту чудесную и взбалмошную нацию на весь мир пропиарил Эмир Кустурица, но на самом деле о цыганах можно снять тысячу фильмов. Таборная жизнь — сплошной театр, и каждый цыган в душе актер, хотя сам он вам скажет: «Я бизнесмен». А какой он бизнесен? У него дома — шаром покати, крыша течет, дети ходят в обносках, жена гадает около вокзала, драгоценности в ломбарде, зато он купил себе новый «мэрсэдэс» и ездит на нем гордый, как король. Последнее спустит — лишь бы пыль в глаза пустить! Натурально артист!

Сколько ни смотришь «Черную кошку, белого кота», всегда узнаешь в его героях знакомые характеры — да это же, думаешь, вылитый Женико! А тот — Червонец! А та — Берёза! Имена — странноватые для русского слуха, но цыганам нравится. В панеевском таборе я знаю Капусту, Дыню, Редиску, две Груши и Киви! Не табор, а плодоовощная база! Груша, кстати, мужское имя, по-цыгански — Амбрэл. А есть еще Ветка, Конфета, Борщ, Чебуреко, Жаркой, Помидора, Яблоко…

Прошлой зимою родился мальчик — назвали Обама, в честь президента Соединенных Штатов. Священники в приходе очень удивлялись, когда мы Обаму привезли крестить. Ох, он и вопил, этот самый Обама, когда его в купель окунали!

Помню еще, как собрался Червонец сына крестить — позвал родню, крестных; приехали в церковь на нескольких машинах — а сына забыли! Не анекдот ли? Когда я впервые оказался в таборе — зашел в один дом, там обои драные. Думаю, кто же их так ободрал? Кошек цыгане в домах не держат, а потом смотрю — молодая хозяйка отрывает прямо со стенки длинную полоску обоев, поджигает ее от огня из печки и дает свекрухе своей прикурить от этой полоски! Чем не кино? Готовая мизансцена. Даже выдумывать ничего не надо.

А то на Рождество был еще один случай: отец гулял на празднике в гостях, а его сынишка лет одиннадцати — двенадцати без спроса взял у отца машину и поехал кататься. Надо думать, что рулил он, воображая себя кем-нибудь вроде Айртона Сенны, потому что его поведением на дороге заинтересовались сотрудники ГИБДД. Они велели ему остановиться, но цыгана даже черт не догонит — педаль газа в пол! Гаишники — за ним. Настоящая погоня! Кончилось тем, что парнишка привел своих преследователей на хвосте в табор, а там гулянье — столы накрыты: поросенок жареный, индюк в яблоках… — все же Рождество! Взяли цыгане по бутылке водки в каждую руку, поговорили, и гаишники портить им праздник не стали. А цыганский праздник — это что-то с чем-то! Кто был, тот знает. Гуляют, пляшут. Танцевать они любят. И отлично умеют. «Я раньше танцевала — на все четыре стороны! — говорит Лиза. — И на свадьбах, и на Пасху, и везде, везде, везде! А сейчас не могу — семьдесят пять лет, старуха уже… Все равно танцую!»

И, правда, танцует — я сам видел.

А люди не видели, в таборах не были, ни с кем из цыган толком не общались. Зато активно обсуждают, говорят: мол, такие и сякие… Откуда эти выводы? Не выводы, а выдумки, дешевое всезнайство.

Истоки их понятны: боятся неизвестности, а табор — неизвестность, отдельная планета, туда не ходят.

Со стороны поневоле заподозришь — почему к себе не пускают? что там происходит? Ведь если скрывают, значит, есть что скрывать! И вот тут начинается…

Человеку свойственно во всем тайном усматривать скорее порок, чем добродетель (это свойство в большей степени выдает нашу собственную «вшивость» в моральном плане).

Цыгане «отгородились» не потому, что безнадежно плохие, а потому, что так у них принято — цыганский обычай! Он четко разделяет мир цыганский и русский. Мы для них такие же чужие, как они для нас. Невидимые стены. Но прошел сквозь них — и все по-другому: светло и ясно. А так конечно: для посторонних таборная жизнь — это темный лес. Какую только нежить на досуге не припишешь темному лесу! В итоге 90% суждений основано на домыслах и предрассудках. Правды в них с наперсток. А напраслины — горы. Якобы цыгане воруют детей и торгуют наркотиками. Убивают и грабят.

Цыганская мафия — страшная сила.

Страшнее только цыганский гипноз! Ведь они обладают сверхъестественными способностями и зомбируют людей!

Цыгане — язычники. Наводят сглаз. Напускают порчу. Предсказывают будущее. Видят судьбу.

Прежде чем общаться с ними, нужно помолиться.

Но лучше не общаться!

Их женщины — ведьмы, а девчонки — аферистки, разбитные оторвы. Добра от них не жди.

Цыганские бароны — жестокие и властные. Шкуру сдерут за пустяк, за копейку!

Это люди вне закона. Своих детей они с малых лет приучают к воровству!

Беспросветные лентяи, наглецы и отщепенцы.

В домах у них грязно. Сами не моются. Едят что придется. А пьют, как кони!

И в любой момент хватаются за нож!

Годами кочуют. Живут обманом. Честный цыган — это то же самое, что щедрый еврей. Может, такие где-то и есть, но их никто не видел.

Один ученый, как будто умный, однажды мне выдал: «Я, конечно, понимаю, что для этнографа не бывает народов плохих или хороших, но вы выбрали самый худший».

В моей семье к цыганам относились без уважения и с опаской.

Я слушал, слушал, и получалось, что цыганская семья — это муж-бандит, жена-прошмандовка и дети — на подхвате. Такой стереотип.

Совсем другое было отношение к цыганам-артистам. Этих любили — за песни и пляски, за нарядные костюмы, за красоту!

Начальник милиции города Приволжск мне признавался:

— Я цыган люблю таких, как в фильме «Табор уходит в небо». А наших — нет.

— Почему?

— Ворье.

Он, кстати, был одним из немногих людей, который судил о цыганах не понаслышке. Все остальные, кто их ругал, делали это просто потому, что вроде так положено, и, когда я спрашивал: «А много ли раз вы встречались с цыганами? Что плохого они вам сделали? Расскажите конкретно», люди терялись. Сказать им было попросту нечего. Максимальный ущерб заключался в том, что привокзальная гадалка развела кого-то на сто рублей! Вскоре я понял: людям о цыганах известно не больше, чем о зулусах, хотя зулусы живут в Африке, а цыгане — рядом. Вокруг них сложилось множество мифов, и не самых лестных. За последнее время ситуация крайне усугубилась криминальной хроникой по ТВ и в газетах, но это же бред — делать выводы о целом народе, имея в виду лишь рассказы о худших его представителях! Эта выборка — нечестная. Ведь и уже упомянутый здесь начальник милиции сталкивался с цыганами исключительно по работе! Но не может же вся нация сплошь состоять из одних уголовников!

Мне стало интересно. Я в тот период ничего не смыслил в этом вопросе и приписывал цыганам уйму такого, чего в действительности не подтвердилось, однако, в отличие от большинства других, мои фантазии сопровождались не знаком «минус», а знаком «плюс»! Я представлял мир таинственный и древний — пусть на обочине, но созвучный с нашим, вернее, с моим.

Антураж тогда был насквозь романтический — вольная воля, нечистая сила, мятежные чувства, любовь и магия, сказка странствий… Виноваты и Лесков, и Кустурица, и Пушкин, но больше всего музыка — Горан Брегович, Алеша Дмитриевич, «No smoking orchestra», «Taraf de Haidouks», «Лойко», «Кali jag» … Музыке я верил гораздо больше, чем друзьям и журналистам, и я все думал: «Ах, цыгане!» или «Эх, цыгане!» Меня к ним тянуло. Это чувство было едва ли не физиологической потребностью, и хотя в итоге я нашел у цыган совсем не то, что искал, оно меня нисколько не разочаровало.

Я завел связи. Стал ездить в табор. У меня появилось там много знакомых, и я многому у них научился. Не потому, что цыгане — уникумы, а потому что, закружившись в прогрессе, мы утратили нечто такое хорошее, что было и у нас, но мы потеряли, а цыгане еще не успели потерять, хотя тоже теряют. Об этом и книга.

Хочется развеять нелепые домыслы, глупые слухи.

В том числе и самый главный — что цыганский народ есть нечто однородное, единое целое. Совершенная неправда! Когда-то так и было. Но цыгане раскатились по всей планете, как порванные бусы в разные стороны. И в каждой стране потихоньку нахватались — одни одного, а другие другого. Я знаю цыган, которые не знают по-цыгански ни слова — они между собою говорят по-венгерски (этногруппа «мадьяры».). А другие по-татарски (этногруппа «мугат».). Сам цыганский язык включает в себя столько разнообразных диалектов, что их носителям, проживающим в России, друг с другом гораздо проще общаться по-русски, потому что русский для всех одинаковый, а цыганский — нет!

И с музыкой так же. Народные мелодии цыган из разных наций похожи, как лев и снежный барс, леопард или пума. Хотя это все кошачьи, то есть близкие родственники, никому же не приходит в голову их пу- тать! А цыган путают! Котляров с ловарями, влахов с кишиневцами. А у них, между прочим, и обычаи разные, и костюмы, и танцы, и законы, и религии, и на бор профессий, и характер преступлений, к которым тяготеют. Смуглая женщина в яркой юбке, которая у вокзала гадает по ладони, вероятно, котлярка, а та, которая выкрала у вас в подземном переходе на станции метро мобильный телефон или, скажем, бумажник, — из мадьяров. Наркотики продают и крымы, и лотвы, и русска рома, но более других засветилась в этой «отрасли» этногруппа ловарей. Так что нечего мешать! Ведь то, что в отношении одних цыган истинно, в отношении других — ложь и клевета.

Вопрос о том, какой общий знаменатель можно выделить в столь пестром сообществе, мы до времени рассматривать не будем, потому что это, по большому счету, будет уже (по выражению Розанова) «метафизика народа», а моя задача — этнографический очерк. Множество раз, от праздности заспорив со случайными знакомыми, которых постоянно приобретаешь хотя бы как попутчиков по плацкартному вагону или при других мимолетных обстоятельствах, я уже пытался излагать это устно, стараясь фактами, бытовыми зарисовками сломить непросвещенность, внести порядок в мешанину представлений о цыганском народе, но чаще всего в подобных дискуссиях наталкивался на глухую стену. Люди вели себя, как упрямые бараны. Какие бы истории я ни приводил, они тупо стояли на своем: «Хороших цыган не бывает».

Какая ошибка!

Однажды я пожаловался на это в таборе. Табор был котлярский, а беседа шла с Тимой — он сын барона, ему к сорока. Он находчивый и важный. Тему воспринял горячо и близко к сердцу.

Я ему говорил:

— Вот объясняю, что цыгане — все разные; нельзя их стричь под одну гребенку, люди это слушают, но есть такие, которые уперлись и не хотят менять свое мнение, как ни объясняй.

— У них плохо с головой! — воскликнул Тима. — Ты сам же видишь: зима — весна, весна — лето, лето — осень… Природа меняется! Человек тоже должен меняться! А тот, который не хочет меняться, — он невменяемый! Ему нужно в больницу!

Не надо в больницу! Будьте здоровы!

Я писал эту книгу как документ. Имена настоящие, все реально.

Это правда, а в правде — сила.

Тяфи

 

Навещать старых добрых знакомых всегда приятно. Накануне Нового года — вдвойне! Захватив литровую бутылку самодельного яблочного вина, я отправился в цыганский табор, расположенный рядом с деревней Панеево Ивановской области, — узнать, как там Греко, Лиза, Тимур, что у них нового, своим поделиться. Вышел на автобусной остановке, иду. Вижу дымки — газовое отопление в таборе есть далеко не у всех.

У многих обычные русские печи.

Поворачиваю с шоссе. У съезда чернеют припорошенные трубы. Их где-то купили, чтобы где-то продать, но пока не продали, и трубы «зависли» на окраине табора. Здесь у цыган нечто вроде склада: привозят, сгружают… Вот хоть направо — высокие сугробы, но это не сугробы! Под снегом лежат трансформаторные подстанции. Они нерабочие. На производстве их уже списали, а цыгане купили: разберут — будет медь; медь они сдадут. На заснеженной улице нет ни души: ни детей, ни женщин. Думаю: «Странно. Не случилось ли чего?»

Ведь в таборе обычно весьма оживленно — как в московском метро.

Из крайнего дома быстрыми шагами выходит Женико (он же Женя). Его сопровождает бровастая дворняжка.

Я говорю:

— Привет, морэ. Как твои дела?

Он:

— Не поверишь! Зарезали тут одного.

— Кто?!

— Мы!

— Кого?

— Пойдем покажу!

И ведет прямо в дом. За порогом — два тазика с потемневшей кровью. Посреди комнаты лежит тело. Рядом с холодильником — отрезанная голова. На лбу — отметина от удара топором! Взгляд — бессмысленный и остекленевший, уши повисли, нос — пятачком.

Цыгане зарезали порося! Тушу разделывают прямо в доме. Этим занимаются исключительно мужчины. Женщины и дети восторженно наблюдают. Для них это настоящее шоу.

Хряк валяется на спине с раскроенным пузом. Копыта на лапах уже обрублены. Через пару минут тушу раскрывают, как футляр контрабаса: две лапы налево, две — направо.

Один из молодых цыган вырезал сердце, показал барону.

Мне объясняют: поросенка кормили в складчину — пять или шесть семей, а теперь будет тяфи.

— Что это такое?

— А вот когда поросенка зарежут и всех зовут отпраздновать, выпить — это у нас называют «тяфи».

Играет музыка. Нарядная Черана, нарядная Рупиш. Шустрые дети. На руках у Маши голосисто расплакался маленький Пулемет, сын Чебуреко. Над диваном открыточно-яркая картина: альпийский пейзаж. В соседнюю комнату (цыган скажет «в залу») проход в виде арки — там стол накрытый. Стены в коврах. В углу стоит огромная, празднично украшенная новогодняя… сосна! У нее на макушке красная звезда, как на Спасской башне. Под сосной — Дед Мороз и бутылки шампанского. На ветках — обильно — «дождик», игрушки, конфеты и баранки. Цыгане наряжают сосны, а не ели, потому что на них дольше держится хвоя.

А новости… главная новость такая: на днях в таборе накрылось электричество. Это часто бывает, потому что цыгане как только не мухлюют — лишь бы не платить, и если ты в счетчик не вставил «жулик», ты не цыган! Вот и коротнуло. В половине домов сгорела техника — музыкальные центры, электрические чайники… Доэкономились, скупой платит дважды.

— Не продашь мне телевизор? — говорит Червонец.

Его «самсунг» стал одной из жертв того замыкания. Без «самсунга» все скучают. Только Греко доволен:

— Без телевизора люди лучше общаются! Лучше домино! А по телевизору плохому научишься!

— Червонец, — говорю, — а почему у тебя такое имя?

— У мамы спроси.

Мама его, Лиза, — жена барона, ей семьдесят пять лет. Она отвечает:

— А помнишь, раньше были деньги красивые — красные червонцы, николашки их звали. Я их считала, и как раз он родился. А пусть, думаю, Червонец будет!

У этой Лизы двенадцать детей, а внуков сто! Она всех и не вспомнит!

Праздник происходит в доме Боши и Чераны. Гостей туда набилось, как в стручок горошин! Гутуйо (он же Коля), Пьяпино (Петро ), Пико (он же Миша), баба Лиза (Ляля) … У цыган, как у испанских грандов, несколько имен: одно — для табора, другое — для города, для документов. Раньше это была, судя по всему, своего рода конспирация, а сейчас остается как дань привычке, «такой у нас обычай».

Поросенок разделан. Каждая семья берет свою долю — массивные куски, которые сочатся кровавой росой; незначительную часть оставляют для тяфи. Готовят тут же — в большом казане, с луком, с приправами. Мертвую голову поставили на стол у газовой плиты. Вместо украшения. Редиска рассматривает свиную морду во всех подробностях с осторожным интересом — а вдруг она сейчас очнется и хрюкнет?!

Вот бы так было!

Редискина мама — по имени Черана — следит за казаном.

В зале собрались одни мужчины и говорят о своих делах с таким увлечением, как будто не виделись несколько лет, хотя они расстались лишь вчера вечером! Речь — энергичная, на русский слух резкая. Барон гладит бороду. Чобано спорит с Тимой. Боша, хозяин, открыл бутылку водки и наливает поочередно собравшимся цыганам. Кто-то принес пиво. И мое вино для тяфи пригодилось!

Молодежь не пьет.

Через час все поспело. Мясо кладут на общие тарелки. Кто откуда хочет, оттуда и берет. Вилку и нож подали только мне, но я уж решил за компанию — руками! Оказалось, что руками намного вкуснее! Сок течет, облизываешь пальцы. Вокруг стола гуляет полотенце красного цвета — вытирать руки. Я говорю:

— Бахтале-зурале! За вашу кумпанию!

— За дружбу народов! — добавляет Греко, Мустафа-барон.

Праздник продолжается. Цыгане увлеченно о чем-то бельмесят — ни слова непонятно, но мне почему-то ни капельки не скучно и совсем не страшно.

А в первый раз, когда в табор собирался, мои родители не на шутку испугались — думали, меня там съедят живьем, словно я в стаю волков собрался! Слишком дурная у цыган репутация. Виной всему — их недоверчивость и скрытность. И особая гордость: «Мы, мол, цыгане! А вас не знаем! Чего вам тут надо?!» Цыганская правда — только для цыган.

Табор — коммуна практически изолированная, добровольное гетто. Чужаков здесь не любят и не пускают. Не столько сознательно, сколько по традиции, а традиция такова, что цыгане веками жили на особицу, но однако ж и не так, чтоб совсем уж отдельно — как тувинцы или чукчи. Те исконно находились на своей территории и могли позволить себе все что угодно, а цыгане, покинув родную Индию, вез- де попадали в чужую страну, с чужими порядками. Как удалось им за тысячу лет не раствориться в окружающих этносах — маленькое чудо. Видимо, тут и следует искать главную черту, от которой вышло и все остальное.

Монастырь был не их, но цыгане сумели устроиться в нем со своим уставом. Это требовало от них большой ловкости и хитрости. Вечные беженцы. Их домом был табор. Они возили Родину с собой. Дом на колесах. Их нигде не ждали, не приглашали. Других таких не было. А они своенравно продолжали повсюду оставаться не такими, как все! Расплатой за такую роскошь стало обособление — превращение в подобие закрытой касты. Их инакость многим не нравилась, особенно в странах Западной Европы, где бродячий народ долгое время подвергался гонениям — травили собаками, обвиняли в колдовстве, клеймили, вешали, отрезали уши, отдавали в рабство. Кому же охота любить своих обидчиков?

Как бы там ни было, а грань, отделяющая цыган от «гажей», то есть чужаков (при этом неважно, кем собственно являются эти чужаки — французами или финнами, армянами или чехами), в цыганском сознании с незапамятных времен существовала как стержневая. Им заветно, заповедно было важно не слиться. Почему? Так вышло, природа такая. Они бы и сами не смогли вам ответить, как получилось, что цыганский мир исконно делится на своих и чужих. У некоторых нэций (под влиянием гонений, не из мизантропии — она им не присуща) слово «чужой» стало ассоциироваться со словом «враг». Сейчас страх прошел, но закрытая каста осталась закрытой. Был один цыганский артист, который мог достигнуть уровня Паваротти, но он даже пальцем не шевельнул, чтоб куда-то прорваться. «Цыгане меня знают, и этого мне достаточно», — объяснял он.

Характерная логика.

С другой стороны, как ни относились цыгане к чужакам, они ясно понимали: без чужаков им не обойтись. Да и деться-то некуда! Всегда они с ними! Поэтому цыгане — и гордецы, и приспособленцы одновременно. Не против общества, но и не с ним. «В альтернативе», — сказал бы Кустурица.

Не с меня началось — творческие люди оттого и прославляют цыганскую жизнь (зачастую не зная ее изнанки), что она им сродни, и они точно так же ощущают себя в окружающем обществе как бы вне закона, на подпольном положении, потому что у искусства свои законы и они гораздо древнее любой из существующих ныне конституций, древнее России, древнее христианства, потому что сложились еще при Гомере, а это, согласитесь, адская древность. Диковатый сад искусства, на взгляд обывателя, — такой же неправильный и беспо- рядочный, как цыганский табор: ведь в нем распускаются любые цветы. Которые «можно» и которые «нельзя». Само слово «богема» (фр. boheme) в буквальном переводе означает «цыганщина», «цыганский дух». Однако задумаемся: если снаружи нам что-то и кажется откровенным хаосом, анархией или смутой, это вовсе не значит, что оно не имеет высокоразвитой структуры внутри. Если бы цыгане и впрямь оказались такими беспринципными раздолбаями и шантрапой, какими их обычно представляют, этот народ и его культура давно бы исчезли, потеряв свое лицо в превратностях кочевий. Но они не потеряли, а даже напротив — приобрели такую разноликость, которая на первых порах сшибает с толку любого этнографа.

Еще в предисловии я обозначил и сейчас повторю, потому что это — основа основ: ЦЫГАНЕ — ВСЕ РАЗНЫЕ. Они как индейцы в романах Купера, только у Купера делавары, могикане, ирокезы и гуроны, а у цыган — сэрвы, котляры, мадьяры, влахи, крымы, ловари, русска рома, польска рома, мугаты, кишиневцы. У каждого племени свои обычаи и свои порядки. Амбрэл объ- яснял мне: «Есть цыгане французские, американские, китайские, английские… Сколько народов, столько и цыган. Цыгане — многонациональный народ!» Они не едины и всегда помнят о той меже, которая разделяет ловарей и котляров. Всегда подчеркнут, что не надо их путать. Эта разобщенность отчасти объясняет, почему цыгане никогда «не выражали большого желания создать государство, которое могли бы назвать своим, в отличие от евреев, чью судьбу нередко сравнивают с судьбой цыган. «”Романистан — это место, где стоят мои ноги”, — сказал однажды Рональд Ли, цыганский писатель, живущий в Канаде». (Цыгане. Вечные чужаки / Питер Годвин // National Geographic. Россия. — 2007. — N 4.) Тут стоит добавить, что Романистан невозможен еще и по другой причи- не: цыгане не умеют жить сами по себе, они без гажей (то есть не-цыган) как рыбы-прилипалы без своей акулы. Им этот симбиоз (он же противопоставление) необходим, он задан всей их историей. Ведь рыба-прилипала, которая научится жить без акулы, уже не будет рыбой-прилипалой! Но я отвлекся.

Эта книга — о котлярах. Так получилось, что с ними я общался наиболее плотно.

В ряду с другими цыганскими нэциями, проживающими в настоящее время на территории России, котляры заметно выделяются тем, что они, пожалуй, в наибольшей степени сохранили верность цыганским законам, идущим из древности. Этим обусловлена их колоритность. Они дольше прочих сопротивлялись манкам современной цивилизации, которая при всех собственных достоинствах стирает пестрое разнообразие человеческой природы, пытаясь заменить вселенское счастье узким комфортом. А котляры держались за свое «котлярство», как волк держится за собственную шкуру! Они до сих пор задирают нос и кичатся этой своей «первобытностью». Русский цыган говорил мне про котляров: «Они с нами (то есть с русскими цыганами) ведут себя, как с вами (то есть с чужими). Думают, они одни — цыгане. Если нам девочка из их табора понравится, они и слушать не станут, не выдадут никогда свою за нашего». Но клановая гордость присуща не только одним котлярам. «Любые цыгане считают свою группу самой лучшей, а всех остальных “недоделанными”. Причем поводы для гордости совершенно разные. Сэрвы скажут, что они самые образованные. А котляры упирают на крепость обычаев и сохранившийся национальный костюм. Слышал от них такую фразу: “Только мы настоящие цыгане, а все остальные фальшивые”. Описанная закономерность действует и внутри одной и той же этногруппы. Донские кишиневцы ставят себя выше кишиневцев-“брыздяев”. Ловари чокещи считают себя более культурными, чем ловари унгри».

Винегрет, а не нация! Сам образ — переменчивый, ходкий, разбросанный. Трудно обобщать. Иногда и не стоит. Иначе очень легко впасть в пошлость, све- сти все к плоским, неправдивым ярлыкам, предубеждениям. Лично мне любой автор, живописно рассуждающий о цыганах ОБОБЩЕННО, без ясных сносок на конкретную нацию, внушает подозрение — он либо гений, либо болтун, верхогляд, неумный, а то и похуже — недобросовестный исследователь.

 

Базар-вокзал

 

Современные цыганки могут сказать: «Что ты оделась как базар-вокзал?!» Это значит «плохо». Уличное гаданье в цыганской среде сейчас стало признаком аутсайдерства, и если женщина этим промышляет, значит, семья ее бедна и нуждается, а муж не может обеспечить родным достойную жизнь.

Маша сказала, что в Иванове цыганки на вокзале — «мафиози». Может и так, но эти «мафиози» гадают лучше, чем баба Маша, — ярче, живописней.

Репертуар у них гораздо шире, отчасти потому что они действительно ловкие мошенницы и не гнушаются такими приемами, какие Маша себе не позволяет.

Сколько раз шел мимо и все хотел — пусть погадают! Но в итоге трусил. И денег жалел. Но ведь если хочешь — кто остановит? Мимо судьбы не пройдешь. А пройдешь, так будешь жалеть и завянешь, засохнешь, погибнешь, будешь ходить, как живой мертвец!

— Ты веселый, но недовольный, — говорит мне одна. Что-то знакомое. Меня окружили. Вокзальные цыганки в отличие от Маши работают артелью. Таскают с собой на вокзал малышей, даже грудных, приводят дочек — пускай те учатся. Цыганская школа!

Старухи говорят: «Умеешь гадать — будут тебе легкие деньги в пути».

Раньше так и было, а сейчас — не знаю. Люди поумнели. Кого обманешь?

Цыганские пророчества — это полная брехня. Среди цыган ясновидящих не больше, чем среди русских.

Я не встречал. Мой опыт такой: цыганки всем говорят одно и то же — повторяются фразы, ходы, приемы, но при этом гаданье — не жесткий стандарт, а тема с вариациями, заданный мотив, который всякий раз обыгрывается чуточку по-иному, с новым завитком.

Это очень похоже на игру в конструктор, когда из одних и тех же деталей ты можешь собрать и башенный кран, и машину, и за мок. Точно так же цыганка, пользуясь готовым набором реплик, возводит из них нечто произвольное, наиболее подходящее конкретному случаю. Зачин может быть разный: «Как в церковь проехать?», «Парень, дай прикурить».

Если ты остановился, тогда говорят: «Подари для ребенка, нам кушать нечего — мы ходим, бедничаем». Или же сразу: «Дай погадаю. Я не обижу. Имя назову. Врага назову!»

Ну и дальше песня льется: «Умом тебя Бог наградил и красотой наградил, а счастья тебе нет. Быстро любовь находишь, быстро теряешь. Кого сейчас любишь, в том сомневаешься. Жить будешь долго. Женишься один раз. Детей будет двое. Придет тебе бумага — через три дня; выигрышная или проигрышная — этого не вижу».

Какая тут магия? Сколько я потом по таборам ни катался, с нечистым чудом столкнулся лишь раз. У меня у знакомой гнило лицо — неизвестная болезнь, врачи не знали, как ее лечить, а девчонка — красавица, умница, золото! Татарка по национальности. И слух пошел, что ее сглазила собственная бабушка, которая приехала к ним жить из Ульяновска. Я взял ее фотки и поехал к цыганам. Одна старуха мне там сказала: «Кто такую девушку сглазил — пусть на него этот сглаз вернется в сто раз сильнее: на его руки, на его ноги, на его голову!»

Было это в субботу вечером. А в понедельник та татарская бабушка взяла да померла, и моя знакомая за неделю излечилась, хотя до этого страдала полгода.

Впрочем, мы умчались далеко вперед, а пять лет назад я, смешной и наивный, стоял на вокзале, взятый в кольцо смуглокожих гадалок: энергичные лица, черные глаза, золотые рты… А мне как будто в обручальном колечке! Ай-нанэ-нанэ!

Моя гадалка — красота и стать, сильная, умная, с наметанным взглядом. Черная прядка около лица — из-под косынки, жесткая, кольцами. Ох, не к добру…

Да не нужно мне добра!

Дал ей «железом» рублей на пять.

— Мелочь — слезы! — говорит. — Не жалей! Удача тебе будет.

Достал червонец — другое дело: оракул заработал! Что там говорилось, я уже не помню, но были в том гаданье, похожем на молитву, и львы на дороге, и змея-стерва, и святой Георгий. От меня требовалось повторять: «Аминь».

Цыганка вырвала у меня из челки волос и просила «дать, сколько дашь». «Все верну!» — божилась она и снова «молилась» напористо и четко.

А деньги пропали — цыганка резко дунула в кулак, и все — улетели! Цыганский фокус. Элементарная ловкость рук. Зато эффектно. Говорят, что котляры научились ему у цыган-ловарей.

— Держи — твое, — в руке у гадалки вновь оказались мой русый волос и железный рубль. — Выбросишь на первом перекрестке дорог через левое плечо и скажешь: «Аминь».

Я хотел было взять, но она говорит:

— Стой, погоди. Голой рукой это брать нельзя.

Надо чем-то обернуть. Бумажные деньги есть? Я тебе верну.

Мне интересно, что будет дальше, и я достаю уже третий червонец.

Цыганка продолжает:

— Тело надо перекрестить — расстегни куртку.

Усердно крестит. Молится и крестит. Благословляет на все хорошее. Потом выясняется — карманы тоже надо крестить, а для этого они должны быть «чисты-

ми», то есть пустыми!

— Все тебе верну!

Мне уже ясен нехитрый механизм цыганского развода, и я говорю, что и так, мол, сойдет, по карманам не лезь, но цыганка настаивает, я порываюсь от нее уйти и ухожу. Она вслед кричит:

— Отойдешь на двадцать шагов — умрешь!

Ха-ха-ха!

В уличных гадалках главное — кураж. Если накатит, то их несет тем же вдохновением, что и поэтов.

Откуда что берется! А вы попробуйте одеться нестандартно и выйти на улицу — ведь встречают по одежке, а ваша одежка выставляет напоказ прежде всего вашу невиданность и инакость. Вольно, невольно, вы — под прицелом, в центре внимания, одиночки в толпе.

Ваша шляпа с пером, венок из одуванчиков, далианские усы или желтые ботинки — это вызов всей улице, рутине, укладу. Это маленький мятеж! Ведь ваше появление смачно перечеркивает унылую мысль о том, что принятый порядок — единственный на свете! Вы разделили и противопоставили инертность серой массы и личное дерзание. Отсюда весь драйв, и запал, и спесь. Гадалки, конечно же, обычные женщины (все люди как люди), но они вносят в смирение будней смятение праздника, новые краски, искус другой, непонятной жизни. За то им и вера, что про них никто ничего не знает. Темная энергия.

А я — узнаю. Поэтому иду — в другой уже раз — опять цыганки на вокзале дежурят, лица незнакомы — вторая смена. Одна — ко мне:

— Закурить не будет?

— Я не курю.

А она уже рядом:

— Извини, что грубо остановила. Разреши — погадаю. Все скажу. Завидуют тебе…

Так и познакомились. Разыгрался диалог. Я их пивом угостил. К ларьку они сами за пивом сбегали и сдачу принесли. Зажигательные, славные. Одна стоит, подливает мне в стаканчик «Сибирскую корону».

Другая бьет чечетку. Мурлычут, скалятся. Такое впечатление, что сейчас ямщик на тройке примчится, затянут величальную и понесемся сломя голову на край света — мимо всех светофоров, «Связных», «Рив Гошей». Я им — вопрос, они мне — сто ответов.

Попечалились, что барон у них умер недавно, нового не выбрали… Одна приближает ко мне лицо и доверительно так говорит:

— Митя, ты же разумный человек! Бери мою дочку, и мы тебя нашим бароном выберем!

— Нельзя же русским на цыганках жениться!

— Это раньше было, а сейчас не то.

— А ваши мужчины как на это посмотрят?

— Да что мужчины! Тьфу!

— Разве у вас не мужчины главные?

— Бомжи они! Какие мужчины? Денег не приносят.

— Вы, что ль, их кормите?

— Ну а кто же?!

Видимо, табор у них захудалый, бедный, подкошенный. Вот женщины и ходят бригадами гадать. Хороший цыган разве допустит, чтоб его жена или его дочка по вокзалам шлялись? Эти же мне сами какую-то красотку из своих подсунули! Даже отдалились — чтобы не мешать, пока мы с красоткой общаемся за столиком в буфете; новая «теща» организовала нам этот тет-а-тет.

А невеста — молодая, улыбчиво-уклончива, но повадка вольготная, все жвачку жевала. Что-то в ней было прихотливо-ленивое…

Кончилось тем, что и меня, и невесту, и расторопную «тещу» задержал наряд милиции («за распитие алкогольных напитков на территории железнодорожного вокзала»). Впрочем, отпустили без протокола.

И это — подчеркиваю! — был САМЫЙ негативный результат моего общения с цыганами!

Раньше я все думал — как их не отвадят с вокзальной-то площади, если цыганки (под самым носом у Линейного отдела! на виду! не скрываясь!) только и делают, что обирают да мутят воду? А потом оказалось, что они им платят — цыганки ментам, и менты их крышуют. Обычный симбиоз. Жизнь виновата.

Система. Зло. Общие грешки. У нашей милиции логика какая? Если не можем победить преступность, то можем хотя бы на ней нажиться, хоть в чем-то получить моральное удовлетворение от чмошной службы! Общество — гнилое. А люди — неплохие: по обе стороны.

Жалко их без жалости. Все было, все будет.

Пошел тут брать билеты — подходит цыганка: лицо — длинное, в стиле Эль Греко, но взгляд потухший, глаза без выражения. А раньше явно была красавицей.

— Молодой человек! Дай на хлебушек!

— А ты, ромни, из какой кумпании?

Она:

— Ой!

— Рувони? Немцони? Мустафони?

— Ай!

Аж остолбенела. Первый раз слышит, чтобы белый человек такими словами с ней разговаривал!

Звали ее Быза. Она оказалась из Авдотьинского табора. Муж ее бросил, «ушел к русской бабе».

— Так не бывает, — говорю.

— Бывает!

Теперь эта Быза — бедно одетая, вся неопрятная, в шерстяном платке да изношенной куртке — ходит гадать со своей младшей дочерью. Дочка — недалекая; в манерах и облике что-то воронье — неблагородное, трущобное.

— Быза, а наркотой в вашем таборе торгуют?

— Нет! Что ты! Сволочь буду перед тобой! Никто не торгует! Мы бедные цыгане, а кто торгует, тот богатый! Татарские, венгерские цыгане торгуют, это самый противный народ — венгерские цыгане…

(«Татарскими цыганами» котляры называют крымов, «венгерскими» — ловарей, «китайцами» — мугат.)

Я в тот период собирал для книги страшные легенды — про мулей (мертвецов, которые «ходят»). Это целый жанр. У цыган-котляров есть сотни историй на эту тему. Каким бы ни было их содержание — пусть даже самым невероятным, рассказчик их будет рассказывать «всерьез», даже если сам не очень в них верит. А ты как слушатель тоже должен кивать с умным видом, а если усомнился — сомневайся внутри, не выражай, иначе рассказчик на тебя обидится за то, что ты не веришь в его правдивость!

— Бабушка не ходила, а дедушка ходил, — вспоминает Быза. — Умер, а ходил. Шесть недель! Каблуками стучал, а его мы не видели. Мне двенадцать лет было. Мы боимся — ой! — даже говорить про это боимся!

Ночью сидим, а крючок на двери — то вверх, то вниз, то вверх, то вниз. Ты понимаешь? Он его хочет откинуть и выйти, на улицу выйти, а никак не может! А потом вдруг раз — и вышел: дверь сама открылась! Нам и в окошко посмотреть страшно, а мама не боялась.

Говорит: «Вы глупые. Дедушка умер. Он в земле. Не может быть, чтобы он ходил! Я вам покажу!» И пошла из дома. Выходит, а там — старик с палкой! Она обратно, дверь — на крючок. Утром пошла в церковь, позвали попа. Он к нам пришел, сделал, как по-поповски надо, и больше дедушка не ходил. Мы очень боимся того, кто ходит. Дети чуть не ссут. А к вам не ходят?

— Нет, у нас покойники смирные. А раньше тоже, наверное, ходили. Раньше и русские в это верили.

Быза смеется беззубым ртом. Она родом из котляров молдавайа (сами себя они называют «молдавские цыгане»), но ее в свое время сосватали в табор котляров-сербиян. Тут надо пояснить, что котлярская общность неоднородна: внутри нее тоже выделяются «нэции» — этноподгруппы, которые сложились в зависимости от того, откуда их предки пришли в Россию. На территории бывшего Советского Союза живут такие котлярские нэции, как венгры, молдаване (или «молдавайа»), сербияне (или «сербиайа»), греки, добруджцы. Они, в свою очередь, делятся на «вицы» — родовые кланы: например, рувони, бэлорони, тимони.

Названия виц чаще всего образованы от имени их родоначальника. Кирилешти — это потомки Кирилла, михэйешти — Михая. Клан Сапоррони пошел от цыгана по кличке Сапорро, что значит «Змееныш». Рувони (по-котлярски «рув» — это «волк») объясняют свое именование так: «Раньше цыгане в палатках жили. Старший вышел за палатки, и его сзади укусил волк. С тех пор стали называть нас «волки». А первый табор, куда я поехал знакомиться, был табор мустафони. Они молдаване. Сейчас живут в Панеево (Ивановская область). Автобус 112, от автовокзала.

 

***

Морэ — друг.

Бахтале-зурале! — Счастья-благополучия!

За вашу кумпанию! — У цыган-котляров слово «кумпания» идентично слову «табор».

Ромни — цыганка. 

Добавить комментарий


× 2 = шесть