Иван Зорин: «Роман — прибежище графоманов»

Писатель Иван Зорин — такой себе загадочный Зорро в русской литературе. Предпочитает отточенный, выверенный стиль, где слова, как рапира, предположительно направлены в самое сердце читателя.

Мы побеседовали с Иваном о прошлом физика-ядерщика, инициации Борхесом, роли писателя, романе как прибежище графомана, постмодернизме и новом реализме, интеллигенте в оппозиции, внушаемости читателя и эфемерности понятия «гений».

 — Иван, как так получилось, что из физика-ядерщика вы переквалифицировались в писателя-интеллектуала?

— Честно, я не понимаю деления на «интеллектуалов» и «бытописателей». Разве одни знают больше других? Я имею в виду гуманитарную сферу. Конечно, текст, как и устная речь, отражает образовательный, культурный ценз, и, читая бытовую, в сущности, повесть «Казаки», имеешь дело с графом. А многие разрекламированные имена, перечислять которые мне бы не хотелось, скрывают вычурность невежд и зуд оригинальничания.

Моя метаморфоза в огромной степени связана с появлением тощего сборника рассказов Борхеса. Никогда до знакомства с ним, я не представлял, что буду писать. Маркес признавался, что, прочитав Кафку, решил: «Раз так писать можно, то смогу и я». У меня было по-другому, старый аргентинец уязвил мою интеллектуальную гордость, многое из его текстов я просто не понимал. Сейчас я, конечно, понимаю, чем завораживают его кунштюки, но тогда я был молод и неискушён.

— Долго писали свой первый рассказ?

— Свой первый рассказ я написал на спор, за пару дней, сейчас мне за него стыдно. Тогда мне было двадцать восемь лет, как и автору «Севастопольских рассказов».

Второй писал уже год. Конечно, если бы я знал, сколько шишек набью на этом пути, то никогда бы не повторил своего опыта. Всё же за науку и искусство отвечают разные полушария.

Конечно, была масса других причин, по которым я расстался с физикой, по природе я идиоритмик, что ближе к занятиям искусством, чем наукой, которая всё же коллективный труд. Делакруа сказал: «Учёный открывает, художник творит». По большому счёту это неверно, ученый тоже творит, и всё же его фантазии должны иметь под собой «объективную» основу, поверяться опытом. Искусство же — чистое мечтание, сон, извините за банальное сравнение. Ловлю себя на мысли, что чем больше вам отвечаю, тем меньше верю в правдивость своих слов. А разве кто-то понимает, почему вдруг стал пекарем, актёром или политиком? Вероятно, честнее признаться, что такая судьба.

— То есть, Борхес был вашим учителем?

— У каждого, кроме графоманов, чей слог сливается в одну газетную колонку, есть предшественники, повлиявшие на его творчество. На загадку (или ловушку) Борхеса я потратил двенадцать лет жизни, увы, больше, чем бы хотелось, прежде чем твёрдо решил, что его перерос. Это может звучать нескромно, но для меня это очевидно…

 Без «Лолиты» человечество бы смогло обойтись, а вот отсутствие вакцинации перенесло бы значительно болезненнее.

— А ядерная физика — это был выбор души, сердца или нечто другое?

— Трудно сделать осознанный выбор в пятнадцать лет, а именно в этом возрасте я поступил в физический институт. Определённую роль сыграла преподавательская семья. Сейчас я иногда даже жалею, что оставил занятия наукой. При этом больше математикой, с её отвлеченным характером и высокой степенью абстракции. Я далек от утилитарного прагматизма и теории «маленькой пользы», но надо признать, что без «Лолиты» человечество бы смогло обойтись, а вот отсутствие вакцинации перенесло бы значительно болезненнее. К тому же научный мир, в котором субъективный момент не столь существенен, чище мира искусства.

— Кстати, известный режиссёр Кшиштоф Занусси по образованию был физиком-ядерщиком. И прежде, чем показать свои фильмы в Варшаве, мчался в Москву и устраивал премьерный показ для коллег. Кто ваш первый читатель? И кому в литературе вы больше всех доверяете?

— Занусси я видел пару фильмов, от которых далеко не в восторге. Мой первый читатель, очевидно, я сам. Это подразумевается тщательным редактированием, когда читаешь черновик — а любой текст, так или иначе, черновик — на свежую голову, по возможности, отстранённо. Больше всего я верю своему вкусу. Ну, и наверно, тем, кто хвалит мои произведения. Конструктивную критику я слышал, пожалуй, лишь от жены. Она связана с конкретной правкой. Критику вообще, чем славятся современные литературоведы, я не понимаю, это скорее оправдание своего вкуса, не более.

 

— Хорошо, а вот был такой момент, когда вы почувствовали: «Ну, всё я писатель»?

— Нет, к счастью, не было. Писатель — это путь, тут нет четкой границы между «ещё нет» и «уже да». Конечно, у кого-то складывать слова получается лучше, но всё же это в большей степени ремесло, чем представляется. Во всяком случае, представлялось мне. Хотя у меня был прорыв, качественный скачок, когда вдруг предложения стали выползать из-под пера более пригодными для восприятия. Возможно, это связано с тем, что я самоучка. Таким труднее обрести стиль, зато легче найти свой.

— Самоучка в литературе – это кто? И насколько важны «литературные университеты»?

— Самоучка в литературе ничем не отличается от любого другого самоучки: в науке, живописи или музыке. Конечно, школа важна. Но при неправильной постановки руки, можно всё испортить. А главное, отбить желание. Которое, по известному выражению Ницше, отец мысли. Поэтому университеты также важны, как и опасны. При этом в искусстве, чего не скажешь о науке, можно обращаться к работам старых мастеров и лучшим образцам современности. Но мне бы хотелось предостеречь безоговорочно ориентироваться на сиюминутный кружок литераторов, чем зачастую грешат выпускники различных студий, это снижает планку. А зачем играть в футбол, если не хочешь стать лучше Марадоны?

— Писатель для вас — это что такое? И, уж простите, за пафос, какова миссия писателя сегодня?

— Уйду от ответа, спрятавшись за этимологию: писатель тот, кто пишет. В какой-то мере это будет правдой. О себе могу сказать, что никогда не хотел «глаголом жечь сердца людей». Да и не верю, что это возможно. Мир и литература развиваются параллельно, каждый замкнут в себе. Призывы? Обличения? Памфлеты? Шекспир прав: слова, слова… Уэллс признался в старости, что благодарен судьбе, позволившей ему всю жизнь заниматься спекулятивной философией. И я могу лишь повторить его слова.

 — Писательство для вас — процесс сакральный?

— Слава богу, уже нет. С годами я более или менее научился ловить вдохновение, чувствовать, когда надо садиться за стол, а когда лучше погулять. Тут как для спортсмена важен образ жизни, режим, здоровый сон. Я пишу в день не больше полутора часов, однако, это не значит, что в остальное время не возвращаюсь к написанному. Есть громкая фраза: «Писатель пишет всегда». В каком-то смысле это правда. Теофил Готье говорил, что не испытывает страха перед чистым листом: он бросает в воздух предложения, как кошек, уверенный, что они опустятся на четыре ноги. Я его понимаю. Всё-таки хорошая литература определяется глубиной погружения в язык, не более того. Но и не менее. Из остальных книг, по выражению Набокова, можно сложить Вавилонскую башню.

 

— Ваша жизнь подчинена Слову?

— К счастью, уже нет. Момент очарования прошел. Я не бог весть какого мнения о нашем ремесле, причём, чем дальше, тем больше. Хотя без него сойду с ума. Как-то меня спросил однокашник, специалист в области квантовой космологии: «Пишешь?» «А что еще делать?» — «И я с этой мыслью сажусь за стол. Причем, главное, сесть». В сущности, интеллектуальная деятельность имеет одинаковые проявления…

— О вас говорят, как о жутком пессимисте…

— Надеюсь, мне далеко до Шопенгауэра.

— Изучая вашу биографию, я, понятное дело, залез в «Википедию» и наткнулся на то, что вы — внебрачный сын Милорада Павича? Кто придумал такой пиар-ход?

— Пиар-ход? Всегда думал, что это просто шутка, в «Википедии» же свободная публикация. Но незнакомец, разместивший её, отметил влияние на меня Павича. К своим предшественникам я отношу также Бунина. Правда, этого никто не замечает. С Павичем мне довелось встречаться всего раз. Он заслуживал Нобелевской премии гораздо больше многих лауреатов. Как, кстати, и Борхес. В обоих случаях вмешалась политика.

 Проза должна максимально приближаться к поэзии, как по метафоричности, так и по лаконичности.

— Вас называют посмодернистом. Когда мы говорим о данном понятии, то слышим фамилии вроде Пелевин или Сорокин. Вы с этими авторами пошли разным путём?

— Не думаю, что я принадлежу к одному литературному течению. Я стараюсь пробовать себя в разных жанрах, использовать различные техники, иначе мне банально скучно. Единственная особенность моих текстов — это краткость, афористичность и насыщенность. Моё кредо в литературе: проза должна максимально приближаться к поэзии, как по метафоричности, так и по лаконичности. Возможно, я в этом несколько переусердствовал: один из критиков назвал мою прозу формульным письмом. Но это мой стиль, он узнаваем — а это немало.

Что касается постмодернизма, то сегодня этим понятием именуют всё, что точнее было бы назвать литературным трэшем: неудачные эксперименты, стёб, пародии и игру слов, за которой таится смысловая пустота. Если понимать постмодернизм в этом смысле, то, конечно, я не постмодернист.

С творчеством же упомянутых Вами авторов я не знаком, пролистывал их книги, но заставить себя читать не смог. Не думаю, что из страха испортить вкус, скорее от лени. Однако на Ваш вопрос отвечу скорее утвердительно, Вы же понимаете, достаточно выхватить глазами пару-тройку абзацев, чтобы получить представление. Это смешно.

— Хорошо, почему о них слышно едва ли не каждом углу, а о вас, справедливости ради, гораздо реже?

— Вопрос не по адресу, его следует задать издательским пиар-службам. Бродский, отвечая на вопрос о популярности «Детей Арбата», сказал: «А разве мало макулатуры, ставшей известной?» В сущности, в искусстве действуют те же законы, что и в государстве, где президентами не всегда становятся достойнейшие. Мир ориентирован на «мэйнстрим», и остается не обязательно лучшее. Хорошо сказал по этому поводу Франс: «Никому не дано создавать шедевров, но некоторые произведения становятся таковыми благодаря любезности времени».

 

— Есть такая теория, что все гении как бы признаются после смерти, а миром нынешним правит конъюнктура. Согласны?

— Отчасти я уже ответил. Хотя я всё меньше понимаю, кто такие гении. Особенно в нашем ремесле. Я убеждён, что гениев, в привычном понимании этого слова, было гораздо больше, чем смогло втиснуться в «классику». Нет, посмертную славу «с нуля» обрели единицы, кроме Лотреамона никто и не приходит на память. Увы, все памятники рукотворные, причем, делаются в узком кругу, в двух-трёх мастерских. Во всем этом есть момент случайности, а книжные полки забиты выскочками. Но последующие поколения учатся уже на классических авторах, составивших библиотеку каждого культурного человека. И Борхес вполне мог остаться неизвестным. И Павич. Мы никогда не узнаем, сколько в данную минуту пишется произведений, ничуть не уступающих классике.

 — Как бороться против формата и конъюнктуры?

— Боюсь, это невозможно. Нельзя же бороться с теми, кто держит нос по ветру? Только не стоит думать, что они отражают время, его запросы и веяния. Обычно это политика. Причем самого низкого разряда.

 — Относительно борьбы. Павел Басинский опубликовал симпатичную статью, что писатель обязан быть, скажем так, оппозиционером. У вас как с оппозицией?

— Я бы расширил тему, сказав, что оппозиционером должен быть любой интеллигент. Потому что он, в отличие от человека толпы, вынужденного конформиста, видит идеал, контрастирующий с несовершенным миром. Я могу позволить себе такую роскошь, как быть оппозиционером. Так сложилось, что мне не приходилось участвовать в гонках по служебной лестнице, я не стремился делать карьеру и провёл жизнь обособленно, наблюдая её со стороны. А она, как вы понимаете, не может вызывать восхищения.

 — Гением себя считаете?

— В свете сказанного на этот вопрос можно ответить и «да», и «нет». Гений — это ярлык для внешнего потребления, для внутреннего его можно употреблять только, как Блок: «Сегодня я гений!». Акцент при этом на «сегодня».

 — Сейчас много разговоров о том, что литература современная несерьёзна, неинтересна. Что думаете по данному поводу?

— Как бы ни был плох писатель, он всегда найдёт себе достойного читателя. Так говорил один старинный автор, если память не изменяет мне, Ефрем Кесарийский, — и это сущая правда. Перефразируя его: каков читатель, таков и писатель.

 — Кого-то из современных авторов можете выделить?

— Я не успеваю следить за литературным процессом. Однако в мой «Литературный журнал», случается, приходят талантливые вещи. Например, рассказы Андрея Шульгина.

 — Из современников кого будут читать через сто лет?

— Думаю, никого. Я вообще сомневаюсь, что через сто лет будут читать. Видимо, аудиовизуальная культура уничтожит последнего читателя. Тысячелетия до изобретения азбуки ограничивались устным словом, письменность не более чем способ его фиксации. С появлением иных возможностей она исчезнет. Этот процесс уже идёт и он необратим.

 — А с кем-то из писателей дружите?

— С Елизаветой Александровой-Зориной, своей женой.

 — А с остальными что?

— Больше ни с кем. Не потому, что ругаюсь, просто мы не знакомы.

 — Было такое, что завидовали коллегам?

— Да, Борхесу. Сейчас это кажется смешным. Правда, иногда я сожалею, что лишился творческой зависти, она, безусловно, стимулирует.

 — Что ещё стимулирует?

— Меня увлекают новые формы, ставя творческие задачи, я люблю говорить себе: «А попробуй написать так-то и так-то, попробуй не уступить при этом признанным авторитетам данного направления».

Я не вижу абсолютно никакого различия между «настоящими» писателями и авторами соцсетей.

 — Сейчас говорят, что писателем может стать каждый. Правда?

— Почему нет? Компьютер есть у всех. А при известной ловкости (или средствах) легко издаться. В обществе же отсутствует эстетическая цензура.

 — Все эти авторы социальных сетей они как-то к настоящим писателям относятся?

— Я не вижу абсолютно никакого различия между «настоящими» писателями и авторами соцсетей. Вопрос известности, не более того. А известный писатель — тот, кого чаще показывают по телевидению. На Прозе.ру. числится сто тысяч. Трудно поверить, что все они на голову ниже тех, чьи книги дошли до прилавка. Даже если каждый тысячный окажется достойным, это добрая сотня.

Читатель абсолютно внушаем.

 — Есть ли универсальный тип читателя?

— Думаю, нет. Более того, я уверен, что читатель абсолютно внушаем. Его трудно за это винить, так устроена наша психика, на этом основано обучение, воспитание. Все строится на доверие к эксперту, своим мнением, вкусом, обладают единицы. А эксперты зачастую лукавы.

 — С читателем современным всё в порядке? Или нет?

— Настолько же, насколько может быть в порядке с человеком, превратившимся в потребителя.

 — Читатель живёт в вашем мире?

— Нет, когда пишу, я о нём совершенно не думаю. Я ориентируюсь на свой вкус — стал бы я читать эту книгу или нет. Кстати, многое из написанного я бы сейчас не взял в руки.

 — Своим детям какие бы пять книг обязательно посоветовали бы прочесть?

— Своим? Вероятно, рекомендовал бы свои романы «Дом» и «Роман в социальных сетях», а также любые три сборника рассказов, например, «Исповедь на тему времени», «Гений вчерашнего дня» и «Секта правды». Кстати, на вопрос, какую бы книгу Вы взяли на необитаемый остров (в другом варианте оставили, как память о человечестве), Борхес ответил «Британскую Энциклопедию», а потом, рассмеявшись, «Историю Западной философия» Рассела; Толстой, как известно, указал на «Дон Кихота». Я думаю, ни одна книга не дает представления о человечестве. Скорее о её авторе.

 — Современной литературе не хватает подвижников аки Горький?

— Горький плакал, когда прочитывал неудачную рукопись, понимая, сколько труда ушло. В сущности, эту роль должны играть редактора. Но, увы, не все они имеют уровень Горького.

 — У меня есть приятель, который, когда я говорю словосочетание «литературный процесс», морщится и едва ли не плюётся. Вы к данному понятию как относитесь? Участвуете ли?

— Да, мне оно тоже не нравится, отдаёт общепитом. Хотя в нашем разговоре я его и употребил. Литературный процесс? Вероятно, это совокупность издаваемых авторов, критиков, рецензий, книг, премий, писательская грызня, война самолюбий, это безостановочный конвейер, вызывающий у меня ужас. В мире выходит в день миллион различных публикаций! Это обессмысливает сам процесс отслеживания художественной литературы. Конечно, надо сузить рамки до русскоговорящей аудитории, до жизни нашего литературного мира. Но по большому счету я в ней не участвую.

 — Почему вы писатель не слишком публичный?

— В наш век шоу бизнеса публичность для автора играет определяющую роль. Если, конечно, не удается переложить вопросы рекламы на издательские пиар-службы. Но таких счастливчиков, понимаю, единицы. И всё же публичность скорее свойство характера. Мне не доставляет удовольствия проводить время на писательских мероприятиях, у меня болит голова.

 — Литературные премии отражают читательско-писательскую реальность? Вот, например, вас в премиях не встретишь, но, например, по скачиваниям (на том же ThankYou) вы в уверенных лидерах…

— Конечно, не отражают. Премии сейчас существуют разве как элемент рекламы. Они непременный атрибут уже упомянутого литературного процесса, в котором я практически не участвую.

Реализм, в сущности, такая же условность, как романтизм или постмодернизм.

 — Есть такой тренд  «новый реализм». Что о нём думаете?

— А что тут думать? Ничего принципиально нового по сравнению с традиционным реализмом я здесь не нахожу. Используются те же приёмы, та же манера, которая главенствует в литературе уже полторы сотни лет. Реализм, в сущности, такая же условность, как романтизм или постмодернизм. Просто так устоялось, и определённые средства выражения стали называть реалистическими. Это навязанное восприятие. Я, например, никогда не понимал реалистичности «Преступления и наказания». В смысле правдоподобия, близости к жизни. На мой взгляд, это чистейшая фантастика.

 Современная российская литература сегодня востребована за границей?

— Пожалуй, только в среде эмигрантов. И то сомнительно. А вообще что российское, кроме нефти и газа, востребовано?

— Девушки. Сейчас много говорят о том, что литература нуждается в государственной поддержке…

— Это было бы совсем неплохо. Искусство не должно себя кормить. Это ложный тезис. В этом смысле всё искусство «чистое». Но опять встаёт вопрос распределения. Кого станут поддерживать? Кто будет судьями? Боюсь, всё опять скатится к личным знакомствам и связям.

 — Вы как-то сказали, что «роман – это плохо отредактированный рассказ». Почему тогда  издательства предпочитают публиковать «плохо отредактированные рассказы»?

— Для меня самого это загадка. Роман с моей точки зрения дальше от искусства. Его пишут «от себя», привнося в большей степени личностное начало. Многословие искупает шероховатости, откровенную неряшливость, объём подавляет, так что, привыкая, читатель уже не может определить хорошо это произведение или плохо. Представьте, что у вас навязчивый, болтливый попутчик, но через некоторое время Вы его уже слушаете не без интереса, смирившись с его оборотами, поначалу резавшими слух. Это свойство человеческой психики. Стихотворение или рассказ предстает сразу целиком. Вы легко можете составить о нём представление, определив своё отношение в категоричных выражениях. Роман не поддается такой экспертизе. Объём подавляет, а, чтобы его вздуть, достаточно отключить внутреннего редактора. В этом смысле роман — прибежище графоманов. Это понимал поздний Толстой, называя «Войну и мир» «многословной дребеденью».

 — Так почему перешли к прибежищу графомана, начав писать романы?

— Я не утверждаю, что среди романов нет шедевров, я говорю лишь о том, где легче скрыть отсутствие таланта. Мне бы хотелось написать что-нибудь, не уступающее «Сто лет одиночества», «Игре в бисер» или «Хазарскому словарю».

 — От писателей перейдём к критике. Всё больше говорят, что литературная критика в России вымерла как вид и никому не нужна. Это правда?

— Скорее наоборот. Критика достигла небывалой высоты. Именно туда по сравнению с советскими временами перекочевала изящная словесность. В эстетическом отношении рецензии часто превосходят сами произведения. Потому что критика обслуживает литературный процесс, это та же реклама, правда, большинство наших критиков — это критики задним числом. Они поют дифирамбы уже известным именам, а не выявляют новые.

— Ну так и какая же тут высота?

— Умение видеть чёрную кошку там, где её нет, требует особого зрения. Интерпретировать, придавая смысл, слагать оды из литературоведческих терминов — большое искусство.

 — Что для вас важнее в литературе — форма или содержание?

— Не разделяю. Я всегда писал о том, что меня волновало, но старался облечь мысли в наиболее лаконичную форму. Потому что я ценю чужое время, боюсь злоупотреблять вниманием.

 — Вы перфекционист: долго работаете над своими текстам, доводя их до совершенства?

— Да, особенно раньше, когда работал в жанре рассказа, эссе, где каждое слово играет. В романе редактура имеет меньшее значение, хотя я по старой памяти стараюсь держать планку.

 — Можете определить своё место в современной российской и мировой литературе?

— Объективно это место определяется известностью, которой у меня явно недостаёт. Субъективно же картина иная, я достаточно искушен в искусстве, чтобы отличать сокола от цапли, и знаю себе цену. Хотя, как уже говорил, не ставлю высоко наше ремесло.

Добавить комментарий


девять + = 14