Каринэ Арутюнова: «Книга – это шанс, возможно, последний…»

 Есть выражение, что у прозы – мужское лицо. В последнее время женщины всё больше и больше опровергают данный тезис. Одна из них – киевлянка Каринэ Арутюнова, писательница и художница, в жилах которой течёт армянская и еврейская кровь. Оригинальное сочетание, в общем. Впрочем, её проза ещё более оригинальна.

В литературе же поступь Каринэ скорее мужская: напористая, уверенная. После премии «Андрея Белого», в которую вошла дебютная книга рассказов Каринэ, следующая её книга «Пепел красной коровы», вышедшая в известной серии «Уроки русского», попала в списки премий «НОС» и «Большая книга».

Нового шага пришлось ждать недолго. В издательстве «Астрель» у Каринэ Арутюновой вышла книга «Скажи красный», уже успевшая попасть в лонг-лист премии «Национальный бестселлер».

Мы побеседовали с Каринэ о родном Киеве, детстве, изданных книгах, обретении дара речи на новом языковом пространстве, поиске собственной интонации, ипостасях писательницы и художницы, различии мужского и женского творческого видения, индивидуальности грусти и многом другом.

— Вы родились в центре Киева, на Подоле. Какой он Киев вашего детства? И насколько изменился сейчас?

— Я родилась в тёплом южном городе, а именно таковым был Киев моего детства. Особенная страна, в которой важным и значительным является всё: запахи, лица, события. Наполненность каждого дня не сравнится с суетой взрослой жизни. Иногда мне кажется, что на пороге старости человек возвращается к этому. Наполненность каждого дня и мига – удел старцев, блаженных и детей.

Город моего детства был прекрасен. Прекрасен был старый двор, качели во дворе, дерево с зарытым под ним кладом. Коробка из-под монпасье с коллекцией пуговиц и фантов.

В моей книге «Скажи красный» один из разделов  посвящен детству. И городу, из которого оно в своё время ушло. Городу, из которого ушла я.

Я часто думаю об этом. Всё не так просто, как кажется. Что происходит с человеком, обрывающим пуповину, эту длительную и прекрасную, а к определённому моменту постылую связь с родным городом? Что происходит с самим городом? Как справляется он с потерей? Тоскует ли? Либо вовсе не замечает? Продолжает жить своей жизнью? Чем оборачивается эта обоюдная потеря?

 

— Чем был вызван ваш переезд в 1994 году в Израиль?

— Всё как у всех. Уезжающие в 94-м уезжали не туда, а бежали откуда.  Немножко я коснулась этой темы в своей  книге, в цикле рассказов «Бумажный змей, летящий над пардесом».

 

— Как проходила адаптация на новом месте?

— Адаптация была нелегкой. Думаю, в редких случаях это проходит плавно. Чаще это в некоторой степени умирание, а то и убийство себя прежнего, и, в лучшем случае, новое рождение. Мой отъезд был достаточно скоропалительным, не особо продуманным.  Почти ребячеством. В новую жизнь нужно входить, зная и понимая правила. В обратном случае расплата оказывается достаточно жёсткой. Мягкая посадка очень важна. Важно не упустить момент благоволения свыше, если он присутствует, разумеется. Научиться различать знаки. Включить интуицию. Об этом тоже моя книга «Скажи красный». Хотя и о многом другом тоже.

Я думаю, есть вопросы бытия, независимо от места нахождения, общие для всех. Бытия, сознания, осознания. Если рассматривать эмиграцию как некий эксперимент, иногда довольно жёстокий, но, несомненно, увлекательный, то я рада, что мне привелось узнать и эту сторону жизни. Очень долгое путешествие, очень долгое.

— Сейчас территориально где вам лучше всего пишется?

— Я могла бы сказать, что автор ведёт гипотетический диалог с самим собой, с собственным Альтер-эго, и территория в данном случае никак не влияет, но это будет явным лукавством. Потому что всё-таки это не вполне диалог, и не монолог. Он так или иначе предполагает третьего – пускай неизвестного, пускай условного, но такого необходимого в этой игре.

А то, что это немножечко игра, безусловно. Искренняя, но непременно игра со своими правилами и исключениями из них, и одно из них – поле взаимодействия текста с читателем. Поле вашего личного взаимодействия с носителями языка. Важна среда. В любом случае, это мучительное обретение дара речи на чужом (или же нет) языковом пространстве, и всегда – поиск собственной интонации, отличной от прочих.

 

— Тот факт, что вы родились в еврейско-армянской семье, как повлиял на ваше творчество?

— Могу с определённостью сказать, что не только повлиял, но и придал  определённый вкус и оттенок. Это всего лишь ингредиенты, в ряду прочих других, – страна, в которой родилась и выросла. Страна, в которую уехала. И страна, в которую вернулась.

 

— Какая кровь в вас «сильнее»: армянская или еврейская?

— Сложно сказать. Замечательно осознавать наличие в себе этих струн, этих потоков и ручьев, которые где-то там, во мне, соединяются, и образуют нечто отдельное, иное, не первое и не второе.

Горжусь и той, и другой, и, вообще, принадлежностью к роду человеческому. Кто знает, чем придется быть в следующем воплощении?

А, если серьёзно, то как можно гордиться тем, с чем ты пришёл в этот мир, тем, что для тебя абсолютно естественно? Разделить в себе «то» и «это» сложно. Видимо, я и то, и это, и ещё много чего ещё.

 

— Насколько важно быть человеку творческому мультикультурным в принципе?

— Уверена, понимание других, приятие другой культуры, а именно так я понимаю мультикультурность, – причем, понимание на разных уровнях, – это только плюс. Но вовсе не обязательное условие. Шолом-Алейхем писал о местечке, практически не выходя за пределы его в своём творчестве. Мультикультурен ли Василий  Шукшин? Вампилов? Сэллинджер? Грант Матевосян?

 

— Вы не только писатель, но и художник. Какая ипостась Каринэ Арутюновой проявилась раньше? И что побудило заняться и тем, и другим?

— В одном и в другом случае – это попытка взаимодействия с собой и мирозданием. С помощью разных инструментов. Думаю, в некотором роде мне повезло. Я могу говорить, а могу и молчать, и произносить слова и фразы только в том единственном случае, когда без них невозможно обойтись. Обратная сторона медали – время, точнее, ограниченность часов и минут, в которые ты можешь успеть сделать то-то и то-то. Но, знаете, я не стремлюсь к количественным результатам. Спокойно к этому отношусь

— Кстати, чем на жизнь зарабатываете?

— Всегда опасалась той ситуации, когда перо становится единственным средством к существованию. Но гонорар за опубликованную  книгу, за то, что доставляет тебе столько упоительных минут, – это  такое распирающее чувство гордости. Вознаграждение за первую проданную картину. Значит, это кому-то нужно? Не только тебе самому, друзьям и другим славным людям. Исключительно приятно осознавать, что созданное тобой еще и оценили. Любая картина, с которой не хочется расставаться, бесценна.…

С книжками проще. Текст никуда не уходит. Он остаётся со мной.

 

— Каринэ, в интервью вы говорили, что всегда хотели стать клоуном. В том, чем вы занимаетесь сейчас, есть что-то от профессии клоуна?

— Немножко есть. Знаете, что? Помимо того, что выходящий на арену и пишущий тексты создаёт некий условный мир.

Это беззащитность. Клоун в маске (Рыжего или Белого) бесстрашно идёт на встречу с толпой (назовём это так). А создающий тексты зачастую обнажен гораздо более, чем ему кажется и хотелось бы. Априори твоим читателем должен быть незнакомец, а не сосед по лестничной клетке, и уж тем более не родственник.

 

— Вы работаете в жанре короткой прозы. Согласны с тем, что рассказы писать сложнее, чем большую форму?

— Думаю, любой жанр предполагает определённого рода сложности. Мне кажется, это ещё и от типа личности зависит.

Что касается моей приверженности малой форме, то, видимо, на сегодняшний день мы с ней здорово совпадаем. Что будет завтра, время покажет. Как знать – вдруг грядет нечто объёмное, продолжительное. Не оратория и не фуга, а, скажем, органный концерт или концерт для скрипки с оркестром?

 

— Малая форма более соответствует современному ритму жизни, динамичному, быстрому?

— Наверное, всё хорошо в своё время.  Всему находится место и час. И Прусту, и Бабелю, и Довлатову, и «Записным книжкам» Ильфа. Сознаюсь, малую прозу мне проще любить, и, если положить на чашу весов «Войну и мир» и  чеховские рассказы…

 

— В работе вы перфекционист? Долго шлифуете тексты?

— Да, я перфекционист, и тексты шлифую достаточно придирчиво, но недолго.  Знаете, я из тех, кто пренебрегает кулинарными рецептами. Щепотку этого, крупинку того…Восхитительный беспорядок на кухне у тетушки Хлои, помните? Попробуйте разложить всё по местам, и необъяснимое очарование исчезнет.

 

— Правда, что у прозы, согласно известному выражению, мужское лицо? Или у неё нет каких-либо гендерных признаков?

— У прозы разное лицо. Но определённо человеческое. Драматизмом насыщена вся наша жизнь. Соглашусь разве что с тем, что женщина видит мир всё же иначе. Иначе, нежели мужчина. Подробней. Но уж никак не мельче.

 

— У вас достаточно «женская проза»? Много «красивостей», мелодраматизма даже…

— Мне не кажется, что «красивость» – правильное слово. Возможно, есть элементы чувственного.

Женщина определённо свободней в мире чувств и образов, ей проще говорить об этом. Подмечать детали. Мужчина-творец по определению гораздо лучший тактик и стратег. Для мужчины важна идея и воплощение её. Для женщины целью может стать сама дорога к ней. Улочки, развешанное там и сям белье, облупленная штукатурка и фикус  в окне первого этажа.

 

— У Исайи Берлина есть следующая классификация писателей: лисы и ежи. Одни ходят, разнюхивают, другие, наоборот, накапливают, собирают наблюдения. Вы ёж или лиса?

— Ёж, определенно ёж, не лиса. Я такой восторженный и суетливый коллекционер, нанизывающий всякую всячину на иголки.

 

— Согласны с тем, что пишите вы на стыке поэзии и прозы?

— И да, и нет. Единственное, с чем соглашусь, так это с тем, что для меня необычайно важна музыкальность фразы. Не в смысле «красивости», нет. Это, скорее, некое зерно, которое по мере прорастания приобретает ту самую форму, оправдывающую само существование слова.

 

— Вашу первую книгу «Ангел Гофман» как издавали?

— В  издательство «Наири» меня привели за руку.  Видимо, этот был тот самый момент, когда материал «выпирал» со всех сторон, тяготил и всячески давал о себе знать. Именно тогда в моей жизни появились те самые люди, мои теперешние друзья. Именно они убедили меня в том, что время пришло. Книга уже жила, оставалось только найти способ  воплощения. И он нашёлся. Книжка была издана небольшим тиражом и даже попала на прилавки книжных магазинов.

Я прекрасно помню день, и час, и эти пахнущие типографской краской листы. И ураган, который случился по дороге к дому. Возню с опечатками (не без того) и мою первую в жизни презентацию. Огромное чувство благодарности моим друзьям, которые сумели отстоять право книги на существование и разделить со мной радость.

— Потом был «Пепел красной коровы». Как вы попали в серию «Уроки русского», составителем которой является Олег Зоберн?

— Знакомство с Олегом Зоберном произошло в декабре 2010 года, после того, как сборник моих рассказов попал в короткий список премии Андрея Белого.

О чём мне хотелось бы сказать, так это о том, что работа над книжкой была довольно бурной, иногда утомительно бурной, но очень яркой и насыщенной эмоционально. Между мной и Олегом довольно часто возникало некоторое недопонимание, и каждому приходилось чуть ли не с кровью отстаивать свою точку зрения. Кое-что мне удалось отстоять, но, увы, не всё.

Сейчас-то я понимаю, что всё было непросто. И Олегу в том числе. Попробуйте-ка убедить издателя  в праве на существование никому не известного имени? Олег отбивал меня и защищал, как своего любимого ребёнка. Я это чувствовала и понимала. И я убеждена в том, что он поступает так всякий раз, когда берется за издание новой книги.

 

— Есть ли любимый рассказ в сборнике?

— Нелюбимые рассказы в сборники не попадают, они обречены ещё до рождения. Другой вопрос, что сборник составлялся таким образом, чтобы плотность текстов не чрезмерно утомляла читателя, и «густые» тексты пришлось разбавить более «лёгкими» если не по сути, то по форме.

 

— Ощущения после выхода «Ангела» и «Пепла» были разные? Масштабы и антураж, согласитесь, разнятся…

— Да, разными, очень разными. Но, независимо от масштаба и антуража, это всегда волнующее ощущение. Текст начинает жить собственной жизнью именно на бумаге. Он уже не вполне принадлежит тебе.

 

— Последняя ваша книга «Скажи красный» вышла в одном из крупнейших издательств России. Всё легко получилось, «двери быстро открылись»? Ощутили триумф – мол, вот признали – или нечто похожее?

— Нет, не легко и не быстро. Назвать меня юным дарованием можно с натяжкой. Радость, не скрою, конечно же, присутствовала, – как же не радоваться исполнению желаний?

Триумф… ну, тут такое дело. Не уверена, что происшедшее можно назвать именно триумфом. Но всё довольно закономерно. Меня услышали. И что самое удивительное, поняли.

Что же касается книги «Скажи красный», то здесь всё было похоже на сон. На то самое заветное исполнение желаний. За что моя беспредельная благодарность удивительной Кате Серебряковой, редактору издательства «Астрель». Ей тоже пришлось отстаивать, а после и пробивать проект. Такой авторский проект, в котором я потешила душеньку и обложкой, и иллюстрациями… Катя оказалась  вдумчивым, внимательным и тактичным редактором. В общем, каждому пишущему я желаю такого счастья. Абсолютно полного, без досадных промашек.

Когда книга вышла… Знаете, это было и светлое, и радостное, и удивлённое, и грустное чувство. Вот, свершилось, материализовалось. Что дальше?

 

— И, правда – сакраментальный вопрос. А может ли быть у писателя в принципе некая конечная точка, когда понимаешь – всё, признали? Для вас есть нечто подобное?

— Думаю, есть. Например, одобрение людей, мнение которых тебе важно. В моей жизни были и есть эти люди, и их мнением я необычайно дорожу. Не последнюю роль играет моё собственное мнение. Но для признания собственного упоения, конечно, маловато. И тут важно понимание относительности мнения вообще.

Вопрос «А судьи кто?» всегда остается актуальным. Один мой знакомый заметил как-то, что, если имя писателя ему неизвестно, то его (писателя) не существует вообще. Помню, я захлебнулась от ощущения крайней несправедливости. Как это? А если вот прямо сейчас, вот сию минуту, создается некое гениальное творение, и автор этого творения стоит в своей маленькой комнатке, упершись лбом в оконное стекло? Комкает последнюю сигарету, делает последний глоток кофе и ставит точку? И имя его никому ни о чём не говорит…

 

— Каждый раз, когда слышу название «Скажи красный», почему-то сразу вспоминаю «Меня зовут Красный» Орхана Памука. Какие-то параллели между этими двумя книгами можно провести? Восточные мотивы, например…

— Моя книга названа так по одному из рассказов, в котором красный цвет является своеобразным паролем, пропуском.

Далеко не все, о чём я пишу, имеет ориентальный оттенок. Но, наверное,  не последнюю роль в восприятии и отражении  мира занимает восток, с которым я связана. У каждого есть эти струны, резонирующие с той или иной частью мировой культуры. Я могу гордиться и радоваться тому, что наряду с русской и всемирной классикой в нашем доме была полка (и не одна) с армянскими книгами. И помимо «Литературки», журнала «Пионер» и «Огонька», выписывался, например, журнал «Литературная Армения», в котором я, кстати, впервые прочла  Мандельштама и Ахматову. Гораздо раньше, чем их имена стали относительно легальными в российской периодике.

 

— Вообще красного у вас и в названиях, и в прозе многовато…

— Это совпадение. Думаю, никакой особой закономерности здесь нет. Я люблю все цвета и оттенки. Каждому из них найдется достойное место в картине мира. В моей картине.

 

— Большая часть ваших рассказов заканчивается скорее грустно. Всё как в жизни?

— Отвечу кратко фразой Довлатова: «А вы заметили, чем обычно заканчивается жизнь?». Это вовсе не означает, что я пессимист. Но есть нечто необычайно человеческое в проявлении грусти. А, если это проявление еще и смешно… Помните знаменитые репризы Енгибарова? А Марселя Марсо? А забытого незаслуженно Бориса Амарантова? В пантомиме всегда есть оттенок грусти. Все эти движущиеся человеческие фигуры. Эта трагикомическая маска, намертво приклеенная к лицу. Маска, в которой актёр выходит на  сцену. Грусть очень индивидуальна; ведь каждый грустит о чём-то своем, тогда как в толпе так легко смеяться.

 

— Пунктуация в ваших рассказах, скажем так, весьма странная. Чем вызван столь оригинальный подход? Это из серии принципа, по которому ставил запятые Достоевский?

— Знаете, мне кажется, что пунктуация не должна стеснять автора. В рамках конвенции, разумеется. Она не должна стеснять автора и утомлять читающего. Но, прежде всего, она всего лишь способ, инструмент. Довольно мощный инструмент, которым не стоит пренебрегать.

 

— Попадание в премию Андрея Белого. После – в премию «НОС», сейчас – «Национальный бестселлер». С премиями у вас всё складывается – тьфу-тьфу – неплохо. На ваш взгляд, роль премий сегодня? Их вред/польза и объективность?

— Я думаю, что на определённом этапе премии играют довольно важную роль. Естественно, вряд ли премия может стимулировать автора, точнее, провоцировать на написание текстов. Если это так, то грош цена подобным текстам. Но, если текст уже существует, то именно премия (та или иная) может помочь тексту стать узнанным, узнаваемым, услышанным. Если это происходит, то функцию премии можно считать выполненной.  Если же премия – самоцель, то результат не замедлит сказаться.

 

— Есть ли нескромность в вашей самономинации на «Национальный бестселлер»?

— Думаю, нет. Нескромно ли отсылать свои тексты в издательства? Заявлять о себе? Так же и с премией, как бы она не называлась. Я не стыжусь книжки в красной обложке, я считаю созданное мной достойным. Что тут стыдного? Любой сапожник гордится сделанной работой, а художник стремится выставить картины в галерее. Зачем? Чтобы картина не умерла, не задохнулась, чтобы была замеченной, оцененной многими.

 

— У Натальи Ивановой есть такое понятие как «вещество литературы». В вашем случае – какое оно?

— Да, знакома с этим определением и  согласна с его важностью. Могу добавить, что для меня именно это качество текста является наиважнейшим, и «вещество» я слышу, вижу, чувствую. Стоит раскрыть незнакомую книгу на любой странице. Это подобно выражению лица, по которому можно понять, интересно тебе с его носителем? Возникает ли желание слышать его? Уделить ему время своей жизни? Совсем немного времени необходимо, чтобы понять, что скрывается за отдельными фразами, сложенными из слов, междометий, знаков препинания. Почувствовать энергетику, силу и упругость букв.

 

— Последний вопрос: что для вас значит книга?

— Книга – это квинтэссенция авторского «я», своеобразное послание в бутылке. Миру, человечеству, самому себе. Это твоя, только твоя и больше ничья история, которую способен рассказать только ты сам, и больше никто. Это, если хотите, шанс. Возможно, последний.

 

Добавить комментарий


шесть + 4 =