Крусанов: «Главная прелесть моей жизни – в том, что я говорю на русском языке…»

Павел Крусанов человек творческий. В хорошем смысле этого слова. Вдумчивый, спокойный, степенный, но в то же время энергичный, очаровывающий и, что называется, позитивно заряженный. Писатель, музыкант, лидер «петербургского фундаментализма», главный редактор, страстный собиратель жуков.

В одном из самых своих подробных и откровенных интервью Павел Крусанов рассказал о детстве, творческом пути, занятиях музыкой, издательском бизнесе, смене работы, эйдосе, Ковчеге русской культуры, декоративности Союза Писателей, коварной Москве и о том, что на ключевые должности надо поставить безработных немцев.

 Я хорошо чувствую себя в пути, в пути я дома, в пути – покой…

Павел, кажется, ни в одном интервью вы не рассказывали о своём детстве. Можете рассказать о наиболее ярких своих детских воспоминаниях?

Моё детство было вполне обычным: ясным, незамутненным, окутанным пыльцой рая. Таким, каким ему и следует быть, а вся последующая жизнь – лишь расплата за это недолгое счастье. Одним словом, никаких психических травм и мрачных теней в дали тех лет я из сегодняшнего своего дня не вижу. А без этого, вроде бы, уже не интересно – ни тебе тайны рождения, ни загадочного посвящения и перемены участи…

Родился в Ленинграде, влюблялся с детского сада, два года прожил в Египте – мой отец, конструктор гидротурбин, следил за монтажом каких-то агрегатов на Асуанской ГЭС. Играл в казаки-разбойники и в ножички, пил газированную воду из автоматов и молочный коктейль за одиннадцать копеек, гонял шайбу в дворовой команде, летом – дача под Лугой… Ничего выдающегося – Эдем.

 

Жизнь в Египте дала нечто особенное?

Там включилась память. Видимо, для того, чтобы память заработала на полную катушку, нужны какие-то резкие переключения. Щелчок произошел в поезде Каир–Асуан. Я еду с родителями в купе. Дверь в коридор открыта. В одном окне – зеленый Нил, в другом – желтая пустыня. На столе – бананы, манго, еще какие-то неведомые фрукты, которых я на холодной родине прежде не видел. Мне восемь лет. И с этого момента память, работавшая до того урывками, вдруг перешла из экономного режима на полный, и с тех пор я помню все. По крайней мере, так мне кажется. А поскольку это случилось в дороге, то и ощущение дома у меня странное – я хорошо чувствую себя в пути, в пути я дома, в пути – покой, и тяга к преодолению пространства, а по существу тяга к покою, с тех пор то и дело срывает меня с места.

 В семидесятые-восьмидесятые в музыке дышал Дух, и все мы стремились причаститься этого Духа.

Мэрилин Мэнсон как-то сказал, что «если у тебя много друзей, то ты организовываешь рок-группу, если ты одинок, то становишься писателем». В школе вы начали играть на гитаре. Мысль Мэнсона применима к вам? Или это нечто другое?

Любой афоризм – правда лишь наполовину. Это жертва, которую требует жанр.

В моей юности музыка имела иной вес и значила куда больше, чем она значит теперь. В ту пору в музыке дышал Дух… Тот самый Дух с большой буквы, который дышит, где хочет. В семидесятые-восьмидесятые в России он дышал в музыке. В шестидесятые – в поэзии, и поэты тогда собирали стадионы, как через двадцать лет – «Кино» и «Наутилус». И все мы стремились причаститься этого Духа, потому что – а как иначе? Тогда музыка не трактовалась как одно из возможных увлечений, она имела статус способа бытия – единственно возможного способа чувствовать и жить. Теперь музыка ушла в клубы, в подвалы. Из нынешних молодых ребят, кому по двадцать с небольшим, стадион не соберет никто. Дух полетел дышать в другое место.

 

В группе вы играли какую роль: фронтмен, сочинитель, вдохновитель — кто?

Сочинял, пытался вдохновлять, играл на басу и на акустике. Даже пел, несмотря на отсутствие данных.

 Искусства без соучастника нет.

Знаю много авторов, которые пишут прозу исключительно под музыку, во многом подбирая её под создаваемые ими сцены. Музыка в вашей жизни, творчестве занимает какое место? Курёхин вот, например, стал одним из героев ваших книг…

В работе, которая требует предельного внимания, мешает любое отвлечение, на твоё внимание посягающее. Ведь в известном смысле все – музыка. Даже кино и живопись. И если ты выводишь свою мелодию в тексте, то как тебе может помочь чужая мелодия, пусть и исполненная иными средствами? И даже не в этом дело…

Искусство требует соучастия, свидетельства читателя, зрителя или слушателя, иначе его просто нет. Искусства без соучастника нет. И тут уж ты либо соучаствуешь, либо что-то производишь сам. Одновременно эти вещи с полной отдачей делать нельзя. Иначе ты – между двух стульев. И соучастник хреновый, и в деле своем обсасываешь чужую ноту…

А музыку в последнее время я слушаю практически только в машине. Разную – от «Волшебной флейты» и Штрауса до Федора Чистякова и «Гражданской обороны». В частности курёхинскую «Воробьиную ораторию» ставлю на ночной трассе, в грозу.

Можно ли, на ваш взгляд, сравнивать степень влияния музыки и литературы на личность?

Почему нет? Я же говорю: в каком-то смысле всё – музыка.

 

Вернёмся к вашей биографии. Поиграв в группе, вы со временем забросили это занятие. Разочаровались?

Можно так сказать. Хоть мы и неплохо стартанули в восьмидесятом. Но группа – это сложная система, коллективное образование, и как всякая сложная система она недостаточно устойчива. Слишком многое опосредовано чужим вкусом, чужой техникой… Я имею в виду технику владения инструментом. Другие музыканты подчас нужны лишь как дополнительные органы, исполняющие функцию, которую ты сам не можешь в себя вместить.

 

И вы перешли к писательству? Так сказать, одну форму выражения преобразовали в другую?

Да. За все хотелось отвечать самому, соблюдая высшую меру ответственности. И если за все ноты я ответить не в состоянии, потому что часть из них извлекаю не я, то уж за все просыпанные на бумагу буквы в ответе только автор.

 

Свой первый написанный – серьёзно – текст помните? Сейчас бы его сильно отредактировали? Вы вообще из тех авторов-перфекционистов, которые правят и правят? Или наоборот?

Первый получившийся текст, разумеется, помню. Рассказ «Жаркий июль». До этого были уже исписаны аршины бумаги, но звоночек восторга внутри не звенел. А тут звякнул. Этот рассказ был опубликован единственный раз, в дальнейшем я сам препятствовал тиражированию, поскольку в нём ещё чувствуется влияние… То есть со стороны, вероятно, этого никто не увидит, но автор знает, когда он ещё находится под обаянием чужого таланта, а когда становится свободен. Если, конечно, становится. Мне было двадцать лет, я был опьянен Фолкнером, и пары этого опьянения в том тексте определенно витают.

Что касается перфекционизма… Мне думается, надо уметь вовремя останавливаться. Совершенен только замысел, эйдос. Любое его воплощение – это череда искажений. Мир реальности чрезвычайно груб, чудо совершенства в нем, увы, может только пригрезиться. С этим приходится мириться, хотя это и не просто.

 Тяжкий ад непризнанности изведать не пришлось.

В биографической справке написано, что вас заприметило издательство «Амфора». Вы сами искали издателя своих произведений? Сложный это был процесс? Переживали, когда отказывали?

Авторские мытарства, связанные с публикацией, обошли меня стороной. Наверно, мне просто сопутствовала удача. Первый же написанный роман без разговоров взяли в одно московское издательство, и в том же году он вышел баснословным по нынешним временам тиражом – тридцать тысяч экземпляров. Дело было в 1989 году. Потом были девяностые… На книжный рынок хлынул поток переводной и извлеченной из-под запрета литературы. Текущая литературная жизнь была смята, сметена этим потопом – молодые писатели либо шли в жанровую литературу, либо скромно довольствовались журнальными публикациями и клубными тиражами книг в небольших издательствах. Второй случай как раз мой.

Ну а в 1999-ом издательство «Амфора» пошло на неслыханный риск и затеяло серию современной русской литературы «Наша марка», которую открыл роман «Укус ангела». Ну, и пошло-поехало… Словом, тяжкий ад непризнанности изведать не пришлось. Он остался где-то сбоку. Или у меня просто заниженный уровень притязаний.

 

Сейчас вы сами главный редактор крупного издательства. Легко отказывать авторам?

К сожалению, это входит в перечень профессиональных обязанностей. Стараюсь делать это с анестезией, скажем, так: «Ваше произведение превосходит уровень художественных требований, предъявляемых нашим издательством».

 

Кого-то из молодых авторов, не очень известных, можете выделить, ту шпану, по БГ, которая сотрёт старшее поколение с лица земли?

Вадим Левенталь, Алексей Олин, Александр Кудрявцев… Странный автор Фигль-Мигль. Ну и те, кого в эту минуту забыл.

 

Недавно вы покинули издательство «Лимбус Пресс», где были главным редактором, ушли в «Лениздат». С чем связано ваше решение сменить работодателя?

Меня манят новые дерзкие проекты. «Лимбус Пресс» был и остается отличным издательством-лабораторией, готовым идти на риск, не страшащимся эстетической новизны и вместе с тем прекрасно понимающим, что одна только новизна сама по себе не является абсолютной ценностью и не может составлять потребительскую стоимость товара. Хотя преследующая нас повсюду реклама зачастую пытается убедить потенциального потребителя в обратном. Например, строительные компании стараются привлечь к себе внимание, заявляя, что строят дома по современным технологиям с использованием новейших материалов, в то время как большинство здравомыслящих людей предпочло бы дом, построенный по старым технологиям из материалов, прошедших испытание временем.

Возрожденный «Лениздат» именно такой, фигурально выражаясь, дом, и он заявил о себе, как о весьма амбициозном игроке на издательском поле. И за дело там взялись высокие профессионалы. В пору затянувшегося кризиса в индустрии бумажной книги, это событие небывалое. Как можно было пройти мимо? Разумеется, я влип. И теперь занимаюсь направлением, которое можно определить как современная нежанровая русская проза. Это то, что мне близко, это то, что я знаю. И задача моя мне нравится. Описать ее можно в трех словах: почувствовать в новом вечное. Получилось четыре.

 

Сейчас многие авторы жалуются, что нет плотной редакторской работы, не хватает вдумчивого, въедливого и очень образованного редактора. Что думаете об этом?

Я с такими жалобами не сталкивался. Напротив, в среде авторов часто бытует мнение, что редактор – лишнее звено на пути их шедевра к печатному станку. Но в большинстве случаев всё же побеждает разум, и автор признает, что работа с редактором оказалась весьма полезной.

 

И слава Богу. Владимир Сорокин как-то сказал, что может определить уровень произведения по пяти первым страницам. Сколько страниц необходимо вам?

Уровень владения языком, а это основной показатель изделия духа под названием литература, можно определить и по трём страницам. Другое дело – композиция, архитектура текста. Тут, если с первыми тремя страницами всё в порядке, приходится читать до конца.

 

Вы давно работаете в издательском бизнесе. Как относитесь к разговорам о непризнанных гениях, «печатают одну ерунду», «талант ничего не значит», «важна конъюнктура, а не художественные достоинства»? Положа руку на сердце, насколько это соответствует действительности?

Существует два типа издательств. Первый – издательство-фабрика. Второй – издательство-лаборатория. Для первого типа, действительно, конъюнктура важнее полета в областях художественного и символического, и туда непризнанному гению, действительно, соваться не стоит – обидят. А издательства-лаборатории пытаются разумно эти сферы сочетать, позволяя себе издательские риски, то есть выпуск книг с неопределенной конъюнктурой и еще не сложившейся аудиторией, с тем условием, конечно, что эти риски не подорвут саму основу существования издательства. Подчас, это может оказаться ложным экспериментом, но если предчувствие издателя не обмануло, и он подарил литературе нового автора, нарушившего своим появлением сложившуюся конфигурацию, то это оправдывает все риски. Ну и наконец, положа руку на сердце…

Если я слышу от человека заявление, что, мол, печатают одну ерунду, или, кто-то, подобно Дмитрию Медведеву, заявляет, что он читает только классику, я отлично понимаю, что этот человек вообще ничего не читает. Разве что газету и комменты к собственным постам. Впрочем, и с газетой – вопрос.

 

Что, на ваш взгляд, главное в редакторской работе?

Чутьё, литературный вкус, ощущение подвижности процесса, то есть представление не только о сегодняшней ситуации книжного рынка, но и о том, какова она, возможно, будет завтра, плюс, конечно, удача. Впрочем, удача важна в любом деле.

 

А как коррелируют Крусанов-писатель и Крусанов-редактор, когда творит первый?

Никак. Пока действует один, другой молчит в тряпочку.

 

Много говорят, что книжный рынок сегодня переживает не лучшие времена. Дифференциация рынка – проблема или решение?

Интернет обрушил музыкальный рынок, потом рынок кино и видео, теперь взялся за рынок бумажной книги. Плюс непомерные накрутки на издательский продукт в магазинах и книжных сетях. Это главная проблема. Другие второстепенные, поскольку читатель по-прежнему читает, только всё чаще – с экрана букридера или планшета.

 Идёт война на очарование. Быть зачарованным чужим культурным мифом в исторической перспективе – хуже смерти.

А насколько государство должно помогать издателям и писателям? Какова должна быть степень его участия?

Это большой вопрос. По преимуществу именно искусство, а, следовательно, и литература, своей совокупной силой, своим художественным языком создаёт тот культурный миф, с которым мы все себя отождествляем, если, конечно, отождествляем. Именно он позволяет нам чувствовать свою исключительность, свою неравность остальному миру. А без того не быть счастью. Потому что без собственного яркого и могучего культурного мифа мы сиры, ничтожны, никчемны, а это ощущение – главная язва, глодающая счастье человека. Не объём купли-продажи, не производство и потребление, не валовый продукт и рост благосостояния – культурный миф народа делает его жизнь осмысленной и достойной, позволяет одолеть беду не через личную измену, а через общее сверхусилие. Позволяет противостоять экспансии чужого культурного мифа, издавна ведущего с твоим тихое соперничество и всегда готового взять тебя себе в услужение.

Когда дети в своих детских играх начинают придумывать себе имена, и Алексей называет себя Алексом, а Николай – Ником, я чувствую, что ковчег моего спасения под названием Русская Культура даёт течь. И в этой течи отчасти виноваты сами русские писатели. Потому что это они не смогли навести победительный образ, вызвать и удержать тот великий мираж, перед которым в немом восторге замер бы остальной мир. И Джон в своих детских играх называл бы себя Ваней, а Линда – Алёнкой.

Дело, само собой, не только в писателях. И, да, государство должно из года в год вкладываться в культуру, не ожидая коммерческих дивидендов, поскольку вклад в культуру – вклад в вечность, как всякое дело любви. Идёт состязание грёз, война соблазнов – ни горячая, ни холодная, ни на жизнь, ни на смерть – война на очарование. Быть зачарованным чужим культурным мифом в исторической перспективе – хуже смерти. Это добровольное рабство, рабство без принуждения. Когда чужой язык, чужая культура и чужой образ жизни начинают казаться более соблазнительными, чем твои собственные – это и есть поглощение. Поэтому лидеры нации должны биться за русский язык, русскую культуру и русскую литературу столь же непреклонно, как бился за французский боевой генерал де Голль.

 Державу, как обруч бочку, удерживал и удерживает в едином целом русский литературный язык.

Перейдём, собственно, к писательству. Роман Сенчин в одном из интервью сказал: «Читатель ждёт, чтобы в книгах была реальная жизнь…». Вы же преимущественно создаёте несколько иную реальность. Для вас это интереснее?

От литературы читатель ждёт литературы. Я это знаю, потому что сам читатель. А литература, как и всякое искусство, это восторг и блеск, это то, что нас ласкает и ранит. Что такое реальная жизнь? Что такое правда жизни? Язык улицы? Чушь. Поморы и сибиряки говорят: сумёт, талинка, колышень. Скобари говорят: баркан, калевка, вшодчи. Легко ли им понять друг друга? Державу, как обруч бочку, удерживал и удерживает в едином целом русский литературный язык. Петербургский язык, потому что явился он из Петербурга в петербургский период русской истории. Теперь он общий. Так парижский язык сцементировал Францию времён Людовиков. Так берлинский немецкий выковал Германию. Об этом языке и речь – о языке русской литературы.

Чем язык русской литературы отличается от языка улицы, пусть и петербургской? Да хотя бы тем, что язык многих писателей, купающихся в самой стихии русской речи, в её льющихся прямиком с небес струях, не существует в чистом виде за пределами их произведений. На нем не говорят нигде. И никогда не говорили. Таков язык Набокова и Платонова, Андрея Белого и Саши Соколова. И тем не менее этот язык читателю понятен.

Здесь тот же фокус, что и с правдой жизни. Литература существует по законам художественного, её территория – область символического. Правду жизни оставьте очерку и публицистике – для художественной литературы важна не правда, а замысел о правде. То есть важна правда художественная. А художественная правда от правды жизни отличается так же, как Государь от милостивого государя. В своё время Олеша говорил: когда читаю у нынешнего автора, что комсомолка Клава сработала за смену двести пар чулок, то отчего-то не верю, а когда читаю у Гофмана, что дверь без скрипа отворилась, и в комнату вошёл дьявол, верю. Просто одно написано талантливо, а другое – нет. И никакая правда жизни не сможет сделать мертвое живым. И язык улицы, как правда жизни, литературе не важен. Они, вроде бы, одной природы, но несовместимы, точно кровь разных групп с полярными резусами. Извините, если ошибаюсь, я не физиолог.

Язык улицы в доме литературы будет всё время фальшивить, задевать углы, бить посуду, фонить, как заводящийся микрофон в руках у неумелого шансонщика. Язык улицы будет дурно пульсировать в литературе, как воспаление, сочиться из нее, как гной из больного органа. Он, язык улицы, в литературе может прописаться лишь в качестве приема, как инструмент выстраивания той же речевой характеристики.

Словом, реальную жизнь в книгах пусть строит тот, кто не может построить ничего более совершенного.

 

«Укус ангела» разошёлся тиражом в пять тысяч экземпляров за месяц, кажется. Возможно ли такое сегодня с другими вашими книгами?

Он разошелся за три недели. Потом было еще семь переизданий. Это личный рекорд – история других книг складывалась скромнее. Что будет в дальнейшем, не знаю. Да и не хочу знать. Иначе отомрёт способность удивляться.

 

Сейчас много говорят о доминирующем сегодня литературном тренде – реализме (Прилепин, Шаргунов, Сенчин, Рубанов). Для вас, грубо говоря, важно быть в тренде? И насколько, на ваш взгляд, сегодня вы в нём?

Об этом никогда не задумывался. Единственное, что кажется мне важным, это чтобы зазвенел внутри колокольчик, когда перечитываешь отлежавшуюся вещь. Да и глупо об этом думать – сегодня один запрос, а когда будет доделан текст, скроенный по лекалам сегодняшнего дня, запрос уже будет иным. Это раз. Достойный автор по природе своей исповедует принцип – «фронт там, где танки Гудериана». Это два.

 За трендами гоняются прощелыги, деляги и посредственности.

А нет ли ощущения того, что культовый писатель, как вас часто анонсируют, Павел Крусанов вполне может быть сегодня над трендами?

Почему сегодня? Всегда. Все, кто умеют делать своё дело и делают его без позы зависти и суеты – все они, по нынешней терминологии, над трендами. А за изменчивым ветром гоняются прощелыги, деляги и посредственности.

 

А насколько сегодня литератор может быть культовым в принципе? Грубо говоря, могут ли быть сегодня фигуры масштаба Горького, Толстого?

Институт литературного старчества, а именно об этом речь, никуда не делся. На нашей памяти были Лихачёв и Солженицын. Сейчас, вроде бы, такого всероссийского старца нет, вакансия открыта, но есть региональные: в Иркутске – Валентин Распутин, в Петербурге – Даниил Гранин. Прилепин станет литературным старцем в Нижнем, если не сбежит в Москву.

 

Прилепин, которого вы только что упомянули, в недавно изданном «Книгочёте» написал о писательской лени, мол, ужас и кошмар, литераторы не читают друг друга. Вы стараетесь читать коллег? Считаете ли это важным?

Читаю. Хотя и не успеваю охватить все новинки. По роду второй своей деятельности – издательской – мне приходится много возиться с рукописями, это занимает время и требует определенного интеллектуального усилия. А возможности нашего чудовищного мозга всё же ограничены. Кроме того, свою дань требуют от нас наши увлечения – в моем случае это коллекционирование жуков.

Эталонный образец читающего писателя – механическое совершенство Быкова, для которого жизнь – это и есть процесс поглощение и производства текстов. Достичь этого личным устремлением нельзя – Быковым надо родиться. Даже Прилепин не дотягивает – он отслеживает именно тренд и близкие привязанности, а на прекрасного Сергея Носова, Илью Бояшова или Татьяну Москвину его интерес уже не распространяется. Жаль.

Потому что это невольная проговорка – очерчиваю круг, в котором хочу видеть себя. Так человек полусвета Марсель Пруст писал о высшем французском обществе, мечтая в нём прописаться. Параллель: читательские пристрастия Прилепина – высшее французское общество, случайна. Писателю, как уже говорилось, пристало быть над схваткой. То есть над трендом. Ну а если невзначай попал в него, так не надо обольщаться – ты взрослый человек и понимаешь, что ветры меняются.

 

Раньше много говорили о так называемом литературном процессе. Насколько важно это явление? И не стало ли оно излишне замкнутым, внутренне ориентированным, как часто говорят об этом в последнее время?

 Здесь, видимо, следует говорить о совокупности вышедших за год книг в сегменте так называемой высокой литературы. То есть той литературы, определением ранжира в которой занимается институт литературных премий. Словом, это материализованная совокупность направлений и тенденций, одни из которых сегодня претендуют на столбовые, а другие ютятся на маргиналиях. На будущий год это положение или укрепляется, или меняется. Это и называется литературный процесс. Как он может стать замкнутым? От кого или на чем он замыкается? Вот книга, вот то, что в ней написано, вот читатель, вот критик. Всё на своих местах.

 

Петербургская проза, конечно, умнее, глубже, бескорыстнее, смешнее и серьёзнее любой другой на свете.

При этом думаю, не совру, если скажу, что литературный процесс сегодня сосредоточен преимущественно в Москве и Питере. Есть ли принципиальные отличия между московской и петербургской прозой?

Это верно лишь в том смысле, что серьёзные игроки на книжном рынке – это исключительно московские и петербургские издательства. И писатели, живущие вне этих городов, вынуждены обретать издателя или здесь, или там. Но при этом уже упомянутый Захар Прилепин живёт в Нижнем, Алексей Иванов – в Перми, Олег Постнов – в Новосибирске, Михаил Шишкин – в Швейцарии, а Владимир Лорченков – и вовсе в Кишиневе.

Что касается собственно тяжбы двух столиц, то это такой застарелый синдром, что не поддается даже хирургическому лечению. Об этом в свою очередь уже написаны книги. Но если начистоту, то петербургская проза, конечно, умнее, глубже, бескорыстнее, смешнее и серьёзнее любой другой на свете, и если бы Москва постоянно не интриговала против Петербурга, то Петербург давно был бы уже пупом глобуса, всемирной инстанцией вкуса и собранием эталонов подлинности во всех без исключения искусствах и науках. Это прописи, понятные любому непредвзятому постороннему судии. Но непредвзятых нет – коварная Москва всех купила.

 

Недавно прочитал, что 80 процентов книг покупается в Москве. А что происходит с петербургским читателем?

Тут необходимы уточнения. Действительно, книжный рынок Москвы раза в два или даже в три крупнее петербургского, однако обусловлено это не только тем, что Москва сама по себе населеннее и «читательнее», но и тем, что региональные оптовики и книжные торговцы, едут за товаром в Москву – в силу географии и сложившейся транспортной системы это удобнее. Екатеринбург, Тюмень, Красноярск, Ростов, Хабаровск – все осуществляют поставки через Москву. Поэтому и петербургские издательства имеют свои представительства и склады в Москве. И именно из Москвы по большей части отгружают книги в регионы. Отсюда и хитрая статистика – продано в Москве, да, а где прочитано – бог весть. Всё остальное – от лукавого.

А с петербургским читателем ничего не происходит – если он не высушил мозги в социальных сетях, то он до сих пор «почитывает».

  

С 1992 года вы состоите в Союзе писателей. Насколько это нужная организация? Требует ли она реорганизации, на ваш взгляд? Один мой знакомый московский литератор недавно вот вообще заявил, что ничего кроме позора членство в писательском союзе не несёт…

Ну, никакого позора, конечно, тут нет, но в нынешнем своем состоянии Союз писателей, действительно, бессмысленная организация. Декоративная. Он не работает ни как профсоюз, ни как касса взаимопомощи. Равно как и Литфонд, функционеры которого заняты манипуляцией с доставшейся им по наследству недвижимостью и прочими легко конвертируемыми в деньги вещами.

Так ведь этим и функционеры Министерства обороны заняты. Да и Министерства путей сообщения тоже. Это такая простуда, которой болеют чиновники, продутые сквозняком свободы. Государевых людей больше нет. Сама идея служения не собственному карману, а чему-то, что выше человека и его обессмысленной корыстью жизни, предана осмеянию и списана в архив. Ха-ха, служить идее государства, делать дело без отката, потому что «так должно», – отстой!

Словом, реорганизовать Союз писателей во что-то осмысленное можно, но только не теперь, потому что реорганизовывать его сегодня всё равно будут те же «простуженные».

 

Вас часто называют имперцем. Что вас привлекает, собственно, в Империи, и возможна ли, нужна ли сегодня Российская Империя?

Четыреста лет моя родина существует в форме империи. И даже больше, потому что формально имперскую политику вели уже и Иван III, и грозный царь Иван Васильевич. Времена блеска и величия России связаны с имперским периодом русской истории, который, между прочим, продолжается, ибо порядок вещей никто не отменял, и Россия по-прежнему является, по сути своей, империей. Безусловно, наравне с блеском и величием были в русской истории времена ненависти и боли, но они возникали как следствие переломов, а не естественного хода событий. То же самое происходило и во всей мировой истории. Консервативная задача – этих болезненных переломов не допускать.

Я говорил уже об идее, эйдосе, и её воплощении в поле реального. Империя как идея – прекрасна. Конкретные её воплощения не всегда соответствуют эталону, но в этом и смысл государственной деятельности – максимально приблизить небесный идеал к земному. В этом и состоит идея служения.

Я желаю своей стране блеска и величия, это нормальное и даже естественное желание гражданина. Это признак бодрости, а не сонливой старости, для которой подняться на третий этаж – проблема, для которой естественна идея маленького национального государства, похожего на дачу с огородом, и всё на шести сотках. Если естественное желание бодрого гражданина вызывает вопросы – общество нездорово.

 

Опять же в ваших романах часто звучит идея спасения России. Как всё же её спасти? Существующая сегодня власть этому способствует или препятствует?

Нужна государственная воля и новые люди на ответственных должностях. Чиновничий мир так устроен, что в эту массу отфильтровываются только лукавые и корыстные, ибо всякий чиновничий статус имеет определенную цену, сообразно которой человек может поправить личные дела.

Русские государи выходили из этой ситуации, приглашая на должности немцев. Надо сломать фильтр. Можно и сейчас создать несколько образцовых министерств или губернских администраций, поставив там на ключевые должности выписанных из Германии безработных немцев. Эксперимент недорогой, а, глядишь, дороги станут дешевле и лучше, социальные службы – внимательнее и социальнее, дурацкие трубопроводы заменят заводы по сжижению газа, удушающие подати сгинут и позволят производителю вздохнуть, растает, как дурной сон, транспортный налог, и пусть небо от этого не станет ближе, но бездомные будут накормлены. Ну, и во главе, конечно, должен стоять человек, который воспринимает власть как ответственность и бремя, а не как азартную карточную игру, в которой можно разом сорвать весь банк. На нынешнее положение вещей это не слишком похоже.

 На митинги я не хожу. Там по одну сторону – голодные хищники, по другую –  хищники сытые. Про идиотские прогулки писателей нечего и говорить.

А на митинги ходите? По-моему, вы тот редкий случай писателя, который не играет на оппозиционных настроениях…

Пришел раз из любопытства и вынес самые неприглядные впечатления. Я увидел голодных хищников. А по другую сторону баррикады хищники сытые. И те и другие – отменные манипуляторы. Между кем выбирать? Я не с теми и не с другими, ведь нам так не нравится, когда нами пытаются манипулировать.

Словом, на митинги я не хожу. Про идиотские прогулки писателей нечего и говорить.

 

Наверное, поэтому у вас хватает время на всякие интересные занятия. В частности, на собирание жуков, о котором вы говорили. Откуда такая любовь к жукам? И нет ли желания написать что-то вроде романа-оды жукам, так сказать, ответ жукофобному мраку вроде «Звёздного десанта»?

Жуки – чудесные существа. Не путать с тараканами и клопами. По разнообразию видов жуки – самый крупный отряд на земле. Что свидетельствует о симпатии к ним самого Создателя. Они покорили все стихии, кроме огня: землю, подземелье, воздух, воду… Им подарены все цвета радуги и все их сочетания. Словом, говорить о них можно долго, но я не буду забалтывать тему – про них надо написать, и я непременно напишу. Это будет главная книга моей жизни, я к ней готовлюсь, собираюсь с духом, который захватывает любовь и нежность к этим совершенным творениям.

А Полу Верхувену надо руки оторвать за его «Звездный десант» и подвести под запрет на профессию.

 

Есть такой стереотип, что писатель, как правило, редко может смириться с действительностью. Эта тема – в общечеловеческом смысле – у вас, в частности, развита в «Мёртвом языке». Как Павел Крусанов уживается с действительностью? Или и уживаться не приходится? Как вам, собственно, реальность вокруг?

Реальность, создаваемая человеком, скверна, вектор её – катастрофичен. История человеческой цивилизации европейского типа, главенствующей техногенной потребительской цивилизации – это история борьбы твари с творением и Творцом. История человеческой гордыни. А ведь гордыня – смертный грех, потому что это – люциферов грех. К творению надо прислушиваться, и не бороться с ним, а вместе с Творцом со-зидать.

Человеческий мир и его вторую, бетонно-асфальтовую природу не приемлю, а к творению прислушиваюсь и при первой возможности сбегаю в глушь и дичь, в первозданность. Хотя, конечно, мы все кругом в цепях привязанностей и обязательств. И цепи эти держат крепко. Тут никакой немец не поможет.

 

На этот счёт всё тот же Сорокин как-то сказал, что жизнь на 88% муторна, а на 12% божественно прекрасна. У вас каким бы было это процентное соотношение?

Весной я был в Казахстане, в диких краях – национальный парк Алтын-Эмель. Так вот, пока я шатался там по глиняным горам, такырам и тугаям жизнь была прекрасна на 90 процентов. Думаю, в Москве соотношение божественного, а значит прекрасного, и безобразного резко меняется. В Петербурге немного лучше, но тоже дряни хватает.

 

А в чём главная прелесть жизни лично для вас?

В огромности пространства, которое можно преодолевать, как хочешь, и в том, что я говорю на русском языке. Потому что русский язык такой же безбрежный мир, океан, в котором можно захлебнуться и чертыхаться, можно плескаться, как муха в арбузе, и можно погружаться на дно к жемчужницам, растящим жемчуг.

 

И традиционный вопрос от портала ThankYou. Какова судьба бумажной книги в ближайшем будущем? Будет ли происходить дальнейшая трансформация книжного носителя? Ну и ваше отношение к этому? 

Бумажная книга со временем превратится в деталь интерьера и музейный экспонат. Что меня удручает, поскольку вырос я всё-таки на бумажной книге. Мне казалось, что смерть её будет долгой, и этой золотой осени на мой век хватит. Но, увы, процесс пошел обвалом. Стоит букварь и учебники начальной школы в обязательном порядке перевести на планшеты, и бумажная книга будет обречена. Так и случится. Я скорблю, но обстоятельства именно таковы.

 

Беседовал Платон Беседин

Фото из личного архива  Павла Крусанова 

2 комментария на «“Крусанов: «Главная прелесть моей жизни – в том, что я говорю на русском языке…»”»

  1. Юля:

    Очень в точку написано. Но что мне лично интересно. Он — человек, живущий в кругу читающих и ориентирован на тех, что читает. И читает очень много.
    В наше время общее кол-во читателей вообще классику не признает. Читает, правда, по рекламе. Если есть шум вокруг изданного, то это Модно прочитать. Но, мне кажется, ориентиром в большей степени будет служить классика. И чтобы найти «вечное в новом», нужно какое-то представление иметь об этом вечном. Почему стали Те произведения классикой не только того времени, а и последующих поколений. И да, несмотря на то, что был жуткий цейтнот в наши времена, те же (например, Мариенгоф, Есенин, Маяковский) писатели имели доступ (несмотря на цензуру) к печатанию своих произведений. Сейчас же, имея возможность («согласие» гос-ва) не печатаются лишь по нескольким причинам — не тот формат, не те возможности по вкладыванию физ.матер. способностей и просто лень. Не пришлось по вкусу сразу — кидают.
    По мне, так кризис сейчас намного страшнее того цейтнота и в 19-20 веках и более поздних (не упоминаю репрессии и уничтожение интеллигенции — отдельный случай).
    Не читающих нужное (опять-таки, «нужное» в понимании каждого человека свое) — слишком много. Отсюда насилие рекламой, моды, и выход большинства ширпотреба.

  2. Сергей:

    Интересное интервью. До, только уж очень много штампованых ответов. Лукавит господин Курсанов о лаборатории Лимбус Пресс. Никакой лаборатории там и в помине не было. Но мысли правильые: где начинается коммерция — там заканчивается культура. Все крупные издательства ни к какого отношения к культуре не имеют — это точно. Но что держит на плаву нашу литературу, так это старый, проверенный самизда. Сейчас он расцветает, как в былые 80-е. В Питере под вывеской «Старая книга» открываются салоны, где предлагают «живую» литературу, напечатанную и собранную на кухне, с левыми индексами, порой, с кучей опечаток, но это — стоящая литература, которую приятно читать.

Добавить комментарий


9 × восемь =