Леонид Юзефович: «Ангажированная литература редко бывает хорошей»

Почему наши премии выбирают не лучших, а обделённых, что нужно сделать, чтобы русская литература была интересна не только нам самим, за что отыгрались на архимандрите Тихоне и о том, что опасность распада России преувеличена. Известный писатель Леонид Юзефович ответил на вопросы  для портала ThankYou.ru.

 

— Леонид Абрамович, не могу не задать вопрос о наших литературных премиях. Итоги «Большой книги» и «Букера» в этом году были подвергнуты существенной критике. Наши премии никак не могут стать важным знаком качества книги, которую можно рекомендовать широкому кругу читателей, и они все больше вырождаются в литературный собес…

— В Англии Хилари Мантелл дважды, с разрывом всего в год, получила Букер, а у нас такого быть не может. У нас принято учитывать не только уровень текста, но и то, получал автор в последнее время какие-то премии или нет. В итоге часто выбирают не лучших, а обделённых. Это, между прочим, очень по-русски и по-своему справедливо, но не работает на авторитет премий, а, значит, лишает нас важнейшего рычага воздействия на читателей. Но швыряться камнями в членов жюри не стану, ибо сам грешен – человеческий фактор для меня не менее важен, чем эстетический.

— Что вы думаете о книге архимандрита Тихона Шевкунова «Несвятые святые»? Почему при гигантском читательском интересе эта книга не была отмечена в премиальных циклах?

— К сожалению, книгу Тихона Шевкунова я не прочел, но доверяю тем, кому она понравилась. Причины ее премиальной неудачливости лежат не в области литературы. На архимандрите Тихоне отыгрались за попытки православной общественности обвинить в кощунстве то Набокова, то директора Эрмитажа Михаила Пиотровского. Правда, эти дураковатые ревнители благочестия всплыли на волне, поднятой безбашенными девицами из Pussi Riot, а те в свою очередь… Впрочем, попытки отыскать первое звено этой цепи напоминают спор о том, что было вначале – яйцо или курица.

— Меня волнует вопрос о народности литературы, преодоления ею самозамкнутости, необходимости пробиться к читателю, воздействовать на умы. Создается впечатление, что где-то в девяностые литераторы отмахнулись от читателя, перестали отвечать на актуальные и серьезные вызовы времени и сами ушли на периферию общественной жизни… Или литература – это область чистой эстетики, предназначенная для ценителей и знатоков?

— Литература ушла на периферию общественной жизни не потому, что она как-то радикально изменилась, а потому что изменилась сама жизнь. Это происходит во всем мире, и едва ли тут что-то зависит от наших сознательных усилий.

— Вы как-то говорили, что литература не является искусством. Считаете ли так и сейчас?

Я говорил, что искусством не является проза, о поэзии я так не думаю. Она все-таки ближе к величайшему из искусств – музыке. В советское время под писателями подразумевались прежде всего прозаики, и обычной была формула «деятели литературы и искусства». Ничего для нас унизительного в таком разделении нет. Ремесло прозаика по сути своей эклектично, он должен быть немного поэтом, немного историком и философом, немного журналистом. Из этого промежуточного положения вытекают, по-моему, все достоинства и недостатки нашего племени. Впрочем, каждый из нас тяготеет к одному из перечисленных мною полюсов.

Надо привыкать жить с вопросами, на которые нет и не может быть единственно правильного ответа.

— Этим летом большую полемику вызвало «Письмо товарищу Сталину», которое написал Захар Прилепин. Тема сталинского периода отечественной истории до сих пор крайне актуальна. На ваш взгляд, как историка, когда это время сможет получить объективную оценку, избавившись от перехлестов бесконечного обличения или, наоборот, преклонения?

— Думаю, что если бы Прилепин не затронул еврейскую тему, его «Письмо товарищу Сталину» такой бурной полемики не вызвало бы. Прилепин без околичностей приравнял нашу либеральную интеллигенцию к еврейству и дал ей отлуп, исходя из этого тезиса. Во многом он прав, я прекрасно понимаю его раздражение, тем не менее несколько фраз, которые он себе позволил, меня покоробили. Что касается сталинизма как такового, за свою жизнь я пережил несколько всплесков актуальности этой проблематики, и она меня давно уже не волнует. Выработалось что-то вроде иммунитета. Но я знаю, что каждое поколение заново открывает для себя мир, а объективная оценка таких крупных и сложных исторических явлений, как сталинская эпоха, в принципе невозможна. Различные группы всегда будут воспринимать по-разному и толковать в собственных интересах. Ничего страшного я здесь не вижу. Вон французы до сих пор не могут договориться насчет того, благом или злом была Великая Французская революция, и ничего, как-то живут. Надо привыкать жить с вопросами, на которые нет и не может быть единственно правильного ответа. Еврейский вопрос тоже такого ответа не имеет. Кстати, если уж зашла речь о «либеральной интеллигенции», скажу вот ещё что. Я не был либералом в начале 90-х, когда либералами были почти все, и вовсе не из чувства противоречия. По природе я конформист, но теперь, когда все дружно развернулись в другую сторону, и каждый старается громче других крикнуть о своем патриотизме, в этом тоже хорошего мало. В середине XVII века шведский королевский галеон «Густав Ваза», самый большой корабль тогдашнего мира,  перевернулся и пошел ко дну после того, как все пушки одного борта дали залп в честь короля.

 — На мой взгляд, сейчас писатель просто не имеет никакого права замыкаться исключительно на художественном творчестве, а должен, что называется, бить по всем фронтам, остро реагировать на важнейшие общественно-политические события, чтобы его голос, а не реплики поп-звёзд, был слышим людьми. Вы же как-то сказали, что писатель не должен иметь определенных политических взглядов… Возможно ли здесь одно соотнести с другим?

— «Бить по всем фронтам, остро реагировать» – эта лексика мне мало симпатична. Разумеется, писатель может все это делать, но только как публицист, если у него есть такие способности, как у того же Захара Прилепина или Германа Садулаева. Но собственно как писатель он должен подниматься над партийными пристрастиями и уметь видеть в сиюминутном вечное. По любому поводу возвышать голос непродуктивно, крик и понимание плохо уживаются между собой. Ангажированная литература редко бывает хорошей. Сравните, например, «На ножах» или «Некуда» Лескова с его же «Очарованным странником» или «Запечатленным ангелом». Сравнение не в пользу первых.

— Сейчас много разговоров о хрупкости российской государственности, о разобщённости страны, которая, будто лоскутное одеяло, готова вот-вот разорваться. Лично вы видите ли здесь опасность. или все это всё сильно преувеличено? Как нам вновь собирать, спаивать свою большую страну?

— Думаю, опасность распада России преувеличена. Хотя если бы мне лет тридцать назад сказали, что распадётся Советский Союз, я этому тоже бы не поверил. Как не поверил бы, живи я в начале ХХ века в Вене или Праге, что исчезнет Австро-Венгерская империя. Мы всегда склонны продлевать в будущее настоящую ситуацию. Историческая память обладает большой инерцией, и слава богу, что так. В постоянном ожидании катастрофических перемен трудно было бы жить и заниматься своим делом.

Журналистика ничем не хуже литературы, просто у них разные способы подхода к реальности.

— Часто говорят, будто человек, который пишет о «здесь и сейчас» – репортёр, а не писатель. Но иногда складывается впечатление, что зачастую писатель прячется в истории, в то время, когда его произведение должно быть насыщено провидческими энергиями, ориентировано и на будущее. Также и читатель перестраховывается и берет с полки проверенный томик классики. Это я к тому, что литературе не хватает смелости, силы духа всё поставить на кон и сыграть ва-банк…

— А сами вы можете назвать хотя бы десяток классических текстов, которые были бы «насыщены провидческими энергиями»? Я не могу. Журналистика ничем не хуже литературы, просто у них разные способы подхода к реальности, но вот алармическая прогностика – это небескорыстная, как правило, спекуляция на наших фобиях и тревогах. А «проверенный томик классики» читатель берёт с полки не потому, что его не удовлетворяет современная литература, но из нормальной потребности чувствовать себя образованным человеком. Всё же образованность определяется знанием Шекспира и Чехова, а не кого-то из современников. Ничего не знать про Ганнибала стыдно, а про очередного министра – ничуть.

— На ваш взгляд, сильно ли портит литературу ее зацикленность на столице, её москвоцентризм, ведь даже Питер воспринимается провинцией? Есть большой пласт литераторов, которые попросту не знают жизни людей в стране и воспринимают её как туристы. При этом самые преданные читатели-подвижники, как правило, проживают в провинции…

 — По-моему, это проблема надуманная. Достоевский остается Достоевским, живут ли его герои в Петербурге, как в «Преступлении и наказании», или в губернском городе, как в «Бесах». Александр Терехов пишет о Москве, Алексей Иванов – об Урале, но моё восхищение ими никак не связано с местом действия их романов.

 — При каких условиях современная отечественная литература сможет быть конкурентно способной в мире, претендовать на «Нобель», в конце концов?

— На Нобелевскую премию писатели претендуют не сами по себе, но как представители литературы тех стран, к которым по разным причинам прикован интерес западного мира. Россия сейчас к ним не принадлежит. Чтобы русская литература была интересна не только нам самим, Россия опять должна стать загадочной экзотической державой, какой она была для европейцев и японцев в начале ХХ века, страной будущего, как в 1930-х, «местом силы», как после Второй Мировой войны, или, на худой конец, «империей зла».

— Были ли у вас какие-то читательские радости в последнее время, и как вы формируете свой круг чтения? Бывает ли так, что ориентируетесь в выборе на мнение критика?

 — Я сам себе эксперт и на мнение критиков ориентируюсь редко. Но после того, как прочту книгу, мне интересно бывает узнать их мнение и сравнить со своим. Из книг, прочитанных только за последние пару месяцев и только беллетристических, очень понравились романы «Лавр» Евгения Водолазкина, «Последний мамонт» Владимира Березина, «Маша Регина» Вадима Левенталя и сборник рассказов Анны Матвеевой из Екатеринбурга «Подожди, я умру – и приду».

 — Сейчас многие сокрушаются о наступлении эры электронных книг. Как вы сами относитесь к электронной книге, читаете ли с экрана?

— К электронной книге отношусь как к неизбежности, то есть без особых эмоций. Сам с экрана читаю, но стараюсь делать это пореже.

— Ну и в заключение: есть ли в нашем современном обществе такой социальный статус как «писатель», можно ли быть сейчас профессиональным литератором?

— Человек, называющий себя «писателем» при знакомстве с попутчиком в поезде, всё-таки не вполне адекватен. Этот статус существует только в кругу своих, как, впрочем, и всегда было. Профессиональным литератором сегодня быть можно, если не ставить себе целью заработать этим ремеслом много денег. Быть хорошим профессиональным писателем труднее, поскольку и на нас распространяется известное правило успешной коммерции: вещь должна быть достаточно плоха, чтобы хорошо продаваться.

Добавить комментарий


девять × = 72