Лимонов-70


Захар Прилепин

Воздействие лимоновской прозы было, помню навсегда, оглушительным. Сознание подростков, впервые прочитавших «Это я, Эдичка», «Дневник неудачника» и «Книгу воды», будет взрываться до тех пор, пока есть подростки и есть письменность. К тому же — он ещё и прекрасный поэт, уникальный, волшебный, зачаровывающий. О поэте Лимонове ещё напишут не десятки, а сотни книг, и томики его, с ненавистным Лимонову золотым тиснением, будут стоять в головах лучших русских девушек — до тех пор, пока русские девушки водятся в природе. Любой учебник новейшей российской журналистики выглядит нелепо, если там нет отдельной главы про газету «Лимонка». В России есть красивые журналы и неглупые таблоиды, но есть ли хоть одно издание, что реально воспитало целое поколение? По мне, «Лимонка» — вообще лучшая газета из всех, существовавших когда бы то ни было. Громокипящая, взрывоопасная, создавшая свою эстетику, свой юмор, свою интонацию. От этой газеты шёл такой драйв, что подзарядиться могли даже впавшие в кому. Создал эту газету — великий редактор Лимонов. И не просто редактор, а человек, научивший огромное количество журналистов и журналюг делать отличную публицистику — яростную, саркастичную, очень живую — такую до Лимонова тут не делали вообще.

Парадоксально, но Лимонов мог бы ничего и не писать — а только жить — той жизнью, что он жил. И даже в этом случае он был бы, как минимум, примером если не для подражания, то для восхищения. Московская богемная юность, эмиграция в США, жизнь в Нью-Йорке 70-х — это гостиницы для бедных и чёрные кварталы, эта работа хаузкипером у мультимиллионера…

…А потом Франция, парижские салоны, французские «левые» и «правые», и вполне логичный (алогичный только для европейских буржуа) перелёт из этих салонов в Сербию. А из Сербии — на улицы Москвы, в кровавые мясорубки, и потом в Приднестровье, и потом в Абхазию, и ещё чуть позже — на границу Казахстана, откуда Лимонова со товарищи вывозили на борту как государственного преступника, готовившего вторжение на территорию бывшей республики Союза… И — тюрьма.

Это ж, на первый взгляд, не биография, а Голливуд. Но если всмотреться, это не Голливуд — а биография.

Рядом с нами жил — и живёт! — великий человек.

Давайте ценить это.

 

Василий Авченко 

Лимонов — ровесник моего отца, но мне кажется, что он, скорее, мой ровесник.

Поэт, прозаик, политик (возможно, единственный в нынешней России), бунтарь и ересиарх, он сам поместил себя в великолепную, пугающую и восхищающую галерею «священных монстров».

Возможно, его лучший шедевр — запрещённая НБП. Или же его собственная, им же сконструированная судьба — пример того, что и в «наше время» можно быть аскетом, героем, идеалистом.

Придуманный когда-то давно псевдоним «Лимонов» обернулся «Лимонкой» — но и фамилия «Савенко» не случайно созвучна «Савинкову». Если бы Лимонов перестал быть революционером, это означало бы, что человечество либо попало в рай, либо перестало существовать.

Лимонов честен и откровенен не то, что до цинизма или эксгибиционизма — гораздо в большей степени, запредельной. В своих очках он видит куда дальше и больше, чем его «нормальные» современники.

Лимонова хорошо бы клонировать. И разбросать по российским регионам два-три десятка Лимоновых. А лучше — больше, чтобы везде хватило.

Лимонов — это молодость и свобода. Что может быть лучше молодости и свободы?

 

Александр Снегирёв

Однажды я оказался за одним столом с Лимоновым. Была лихая попойка, тосты за здоровье, заверения «мы пойдём за вами», экземпляры новой книги повсюду разбросаны. Был какой-то иностранец и его жена, которой Лимонов, протянув через стол руку, ворошил лицо и волосы. Царил восторг, иностранец напивался всё сильнее, Лимонов сказал: «Где тут можно отлить?», приближённые кинулись показывать санузел, любопытные увязались следом, и, оставшись за столом, я невольно услышал, как одна женщина упрекала мужа, что он, мол, дурак, не пошёл с Эдуардом Вениаминовичем. Муж слушал-слушал, встал и всё-таки пошёл.

Когда все вернулись за стол, веселье вдруг схлынуло, народ стал расходиться: жена иностранца очнулась, отодвинула ласкающую руку, встала и пошла куда-то в сторону, иностранец следом. Прочие гости, даже телохранители, исчезли в курилке, и остался Он один во главе стола и я с угла. И Он спросил, есть ли у меня к Нему вопросы, потому что  скоро уходить. А я пожал плечами смущённо — не было у меня вопросов.

И Он ушёл, а кто-то из гостей вернулся, и хотелось продолжить пить, и обратили внимание на Его почти полную рюмку. И сначала один взял рюмку и пригубил, второй попросил оставить, и третий изъявил желание.

Мне не досталось ничего из Его рюмки. Я и так уже был пьян, да и не предложили. Зато мне книжка досталась, забытый экземпляр новинки.

Счастливого ДР, Эдуард Вениаминович.

 

Алексей Колобродов

Покойный Дед Хасан, в ходе декоративных задержаний последних лет, называл себя «пенсионером».

Анатолий Мариенгоф, первый денди русской литературы, в мемуарах описал процесс получения пенсионного удостоверения. Вообще-то распространённый писательский сюжет, однако помню, как поразил он меня именно у Мариенгофа, который — пробор, цилиндр, Есенин, ревущие 20-е — ассоциируется с вечной, блин, молодостью.

Эдуард Лимонов, по российским меркам и законам, уже десять лет как пенсионер. Не успел я об этом подумать, как сам Эдуард Вениаминович в постскриптуме к известинской колонке, сообщил удивительную по тем же национальным раскладам вещь — что не является пенсионером.

Парадокс здесь в том, что Лимонов — главный работяга в русской литературе, знающий множество рабочих ремёсел, старый пролетарий по духу и даже интонации. Взять хоть последние высказывания — растиражированное биографом Лимонова Эммануэлем Каррером («Дерьмовая была жизнь, вот так») — это ведь сиплое, сквозь никотиновый кашель, признание старого рабочего, который провожает трудную жизнь с усталостью и равнодушием.

А вот в интервью Андрею Рудалеву: «Литература не талантлива и очень тупа». Это на фоне последних собственных сочинений: замечательного романа «В сырах» и фонтанирующих, великолепных сборников стихов. У Эдуарда Вениаминовича есть эта, тоже производственная, проблема: для него литература не слишком почетный old business, он всю жизнь пытался её перерасти, и на каждом новом этапе открывал: не получается, не отпускает, в отличие от женщин, государств, войн, тюрем, товарищей… В  этом высказывании — больше не эпатажа, а досады предварительных итогов.

На самом деле самоощущение старого рабочего — одно, а беспрецедентно удавшийся жизненный бизнес Лимонова — другое. Наверное, едва ли не каждый из нас, может добавить к его пяти десяткам книг собственные сюжеты…

Шестидесятилетний юбилей Эдуарда Вениаминовича мы (саратовские журналисты, художники и демократы плюс заезжие нацболы) отмечали в баре «Стахановец» у аэропорта. Лимонов был в паре километров от нас, в камере саратовского СИЗО-1, «на третьяке» для особо опасных. Годом позже я взял у него, по протекции Сергея Беляка, первое, по выходу из лагеря, телевизионное интервью.

Не так давно я опубликовал на «Свободной Прессе» эссе «Дети Лимонова» — о сборниках малой прозы Андрея Рубанова и Михаила Елизарова. Это были два наиболее убедительных и свежих примера прямого литературного родства, но ведь едва ли не каждый русский писатель поколения тридцати- и сорокалетних может быть отнесен к этой, выражаясь по-тюремному, «семейке». Степень родства может быть разной, но вряд ли когда-нибудь перерастёт в клановый принцип — облучение Лимоновым как-то органически отрицает мафиозное делание.

Появились и «внуки Лимонова», для которых Дед — как зовут Эдуарда национал-большевики — даже не стилистический ориентир, а вечная фигура окружающего пространства, памятник, у которого заявляют пикеты и назначают свидания.

Это уже не пенсионные итоги, это — щедрые дивиденды.

 

Андрей Рудалёв

В нем всегда поражает цельность, последовательность и предельная откровенность. Взять ту же его «Стратегию 31». В руках любого другого человека она превратилась бы в пару невразумительных всхлипов и всё. Методичностью, постоянством, настойчивостью Эдуарду Вениаминовичу удалось сделать из этой акции важнейшее повторяемое политическое событие последних нескольких лет, которое заставило с собой считаться. Ему удалось акцию сделать жизнью. Он вновь заразил и научил людей протестной активности, и без «Стратегии» точно бы не было ни Болотной, ни Маршей миллионов, хотя едва ли это апогей того, что затевал сам Лимонов.

Роман Сенчин в недавней статье, посвящённой Лимонову, очень точно подметил его молодые, искрящиеся энергией глаза. Сенчин так и статью назвал «Дед с глазами подростка». В одном из своих новых стихотворений, которое Лимонов опубликовал прошлым летом в своем ЖЖ, он говорит о себе, как о человеке «исчезающей расы», «динозавре», «потомке вождей», который вышел из глубины, из Древнего Рима, и задержался в этом мире «новых людей», детей Фейсбука. Наш Древний Рим — это СССР. Он, как патриций этой исчезнувшей цивилизации, один из последних могикан, хранящих в себе её знания, протягивает руку к новой молодой поросли и просит от неё в ответ: «Дай мне твою молодёжную руку!» И это рукопожатие состоялось, по крайней мере, резонанс от него ощутим в той же литературе, в которую в начале первого десятилетия нового века пришли «юные миры» молодых, ощутивших тактильный контакт «потомка вождей», начавших на экзистенциальном уровне переживать свою сопричастность и укоренённость в этом Древнем Риме.

Лимонов — гений, и этим всё сказано. Он может позволить себе писать как проповеди, так и ереси. Главное, он бередит людей, заставляет их сердца вырываться из своего болота и стремиться к Триумфальной, а то и к Революции.

Добавить комментарий


один + 9 =