Максим Лаврентьев: «Поэт — это не тот, кто пишет стихи…»

На прошлой неделе на ThankYou.ru состоялась премьера книги Максима Лаврентьева «Видения земли». Печатная книга появится в магазинах через несколько недель, а электронную версию уже можно скачать на нашем портале.

Предлагаем Вашему вниманию интервью с Максимом Лаврентьевым, записанное поэтом и публицистом Константином Рубинским.

Я не могу сказать, что когда-то для литературы были лучшие времена. Они всегда не очень подходящие.

Я не могу сказать, что когда-то для литературы были лучшие времена. Они всегда не очень подходящие. Золотой век был не вчера и не позавчера; я все еще надеюсь, что он настанет завтра.

 Однако… На относительно недавней встрече в Литературном институте, который я окончил десять лет назад, пообщался с нынешними студентами. Выяснилось, что они, мягко говоря, мало что вообще читают. Их никто и не заставляет это делать, даже внутри учебного процесса.

 Что сказать о нынешнем Литинституте? Там сейчас ректором Борис Тарасов. Был скромный такой преподаватель. Доктор филологических наук, кабинетный тихоня, добренький старичок с белой бородой, похожий на Санта-Клауса, погруженный в Тютчева и Достоевского, Чадаева и Паскаля. Вот он получил в руки власть. И вдруг (хотя почему вдруг? разве бывает по-другому?) под маской творческой отстраненности проступили неуемные амбиции и желание выдоить из своего ректорства все недодоенное ранее. И вот он уже аппаратчик. Плечи распрямились. Появилась нечто несокрушимое в манерах. С парадного подъезда не подойдешь… Пошли интересные книги его авторства. Их даже нельзя оценить с точки зрения вкуса — просто книга, к примеру, состоит большей частью из чужих сочинений. Притом, что это не учебник и не антология под его редакцией, а собственная книга под фамилией Тарасова. Сегодня этот человек полностью прибрал к рукам институт, который при всех оговорках должен выпускать писателей. Кого выпускает сейчас? Не понятно.

 Да, среди студентов есть единицы, живущие литературой. Творческие, яркие, искренне рвущиеся в поэзию, прозу, критику, публицистику. Молодые: до 17-19 лет у человека, по моим наблюдениям, еще сохраняется правильное представление об иерархии в искусстве и пиетет перед классикой; он чувствует интуитивно традицию, у него есть подспудный художественный вкус. Особенно у девочек, кстати, которые усидчивей и вдумчивей сегодня. Приходят с этими зачатками творческого огня, а их подсекают на корню, используют как единицы в учебном плане, где важно количество, а не качество студентов. Делают статистику. Самое опасное: абсолютно никого не интересует, куда эти студенты, выпустившись из института, пойдут потом. У самых стоящих из них нет никакой самопробивной мощи, то есть нет никаких шансов, перспектив найти работу по профилю. Нет и настоящего профессионального образования. Это не выпускники, а, простите за выражение, скорее какие-то выкидыши. У меня, думаю, есть право на такую резкость. И я в свое время, будучи выпускником-выкидышем, был абсолютно не готов ни к редакторской, ни к иной литературной работе. Хорошо, у творческого ВУЗа «нет задачи сделать писателя, ибо писателя делает Бог». Но сделайте вы хоть «литературного работника»! Обеспечьте грамотную практику! Думаете, она там есть? Ко мне в редакцию «Литучебы» приходили выпускники Литинститута, не умеющие писать, критиковать, вообще излагать мысли письменно, не видящие за собой элементарных ошибок. После этого — стоит ли удивляться, что диплом института в последние годы абсолютно не котируется?

 Дмитрий Быков в своей давней статье «Остановить крысолова» заметил — а зачем нужен Литинститут? Мол, писателю требуется не профессиональное образование, а просто много-много сочинять, совершенствуясь по ходу. Не знаю. Флобер писал медленно и написал мало. Тютчев издал всего одну книгу.


 Что после института? Толстые литературные журналы теперь находятся в частных руках. И эти «частные руки» публикуют то, что конкретно им нужно, а вовсе не то, что нужно читателям. Поэтому все требования – а может, не надо такую плохую прозу издавать? а может, все-таки не стоит, чтобы главный редактор печатал в журнале собственные стихи? — носят чисто рекомендательный характер. Редактора не снимешь. Он собственник. Пока не продаст, он — владелец журнала.

Есть, правда, «Урал» и «Бельские просторы», принадлежащие не главному редактору, а администрации области. Сходной была и «Литучеба», где я всего лишь был нанятым сотрудником. Но так ведь далеко не везде.

 Вот «Литературная газета». Юрий Поляков — владелец и главный редактор.

В 90-ые «ЛГ» выходила тиражом тысяч в пять экземпляров и распространялась «в узких кругах». Была у либералов-реформаторов на сухом пайке.

Потом пришел Поляков. Раздобыл где-то какие-то деньги и поставил условие: вы передаете газету мне, я становлюсь главным редактором, и мы, изменив направление на консервативно-патриотическое, плывем дальше. Ему многое удалось. Когда меня пригласили сотрудничать в «ЛГ», испытывал к Полякову благодарность — газета вроде бы поднялась из пепла, стала везде выкладываться и продаваться. Он ее раскрутил благодаря связям где-то на самом верху. Все прекрасно, кроме одного: газета вдруг здорово поскучнела.

Поляков, как бы к нему ни относиться, — патриот, за Россию по-своему действительно переживающий. Понимает, что в первую очередь нужно поддерживать национальную культуру. Я был готов ему в этом помогать. Но как? Прославлять русофильствующих графоманов? Писать жуткие бессмысленные юбилейные статьи про людей, мягко говоря, не первого достоинства?

В отделе литературы в 2007 и 2008 годах была какая-то вечная боязнь критических рецензий, споров. А этот отдел — стержень газеты. Затхлость атмосферы чувствовал и сам Поляков. Вроде бы — в такой отдел надо собрать творческих людей. А редактору хочется и интересную газету, и людей зависимых от него, канцелярских. Которые ждут: вот, может быть, нам через годик-два книжку издадут, что-то еще подкинут.

Как-то я на «летучке» критически высказался по поводу содержания одного номера… Все. Мне перестали давать писать. Начались интриги какие-то неявные за спиной со стороны коллег. Я феноменально слеп в таких ситуациях. Однажды только случайно увидел на столе у Полякова раскрытый номер «Литературной России» с моей стихотворной подборкой. Я в «Литературной России» параллельно печатался, мне вслух этого не запрещал никто. Попробовали бы запретить! С какими словами ему принесли и положили на стол этот номер, я не знаю. Думал: ну, может, все эти наветы я просто фантазирую? А потом — вдруг в лоб говорят: «Максим, напиши-ка лучше заявление об уходе». Я написал и вежливо ушел. Не портя ни с кем отношений. Они испортились потом, сами собой, когда я увидел явное к себе недоброжелательство. Мне сказали недавно, что будто бы Поляков считал меня стукачом, сливавшим кому-то какую-то особо секретную редакционную информацию. С чего бы это, интересно знать? Откуда мне было ее взять? Я с ним водку не пил и в его судебно-дачные дела, которыми он заполнял газетные полосы, не совался из принципа, мне это было просто мучительно неинтересно. Разве это не очевидно было уже тогда? Впрочем, с ним я по-человечески так ни разу и не пообщался. А потом он однажды повел себя очень свински.

Но мне при увольнении никто ничего не объяснил. Вдруг я Полякова чем-то случайно задел? Писал в «Литроссии» критические обзоры о чукчах, о литературе северных народов. Может, кто-то из чукчей у него в родственниках? Я так ничего и не узнал в точности.

Параллельных и непересекающихся миров в литературе навалом.

Года два спустя владелица «Литучебы» попросила меня как-то уладить с Поляковым отношения. Ладно. В целом-то мы единомышленники, разве что я в литфондах при этом не состою и на «писательскую собственность» не претендую. Написал ему письмо. Отправил по электронной почте. Позвонил секретарю «Литературки», она приняла и распечатала, обещала, что начальник обязательно вскоре прочтет. На следующей неделе мы с Поляковым встретились на литературном вечере в Болгарском посольстве. Я сразу заметил, что другие сотрудники «ЛГ» от меня шарахаются. Смех! Подошел к Полякову и спросил, ждать ли мне ответа на письмо. Полагал, что он может сказать просто: «Нет». Или: «Нам не о чем говорить». Или: «Давайте побеседуем». Но был один вариант, который я не просчитал. Автор «Ста дней до приказа» смотрит на меня и говорит: «Какое письмо?»

Все слова, которые я про себя готовил, оказались не нужны. Естественно, я страшно разозлился на секретаря. Позвонил ей: «Лена, я же вас просил, а вы меня так подставили!» А она: «Максим, вы что? Я Полякову ваше письмо прочитала лично по телефону в тот же самый день!»

Вот так. А, впрочем, и шут бы с ним! Детей мне с ним не крестить, в Переделкино не соседствовать, в «Литературке» его не печататься. Параллельных и непересекающихся миров в литературе навалом.

 У Даниила Андреева в «Розе Мира» есть такой понятие — «гаввах». Излучение человеческого страдания, которое наше существо выделяет при жизни. Но это излучение, по Андрееву, восполняет убыль жизненных сил у разных демонов. Хороший образ. Я думаю, что это применимо к людям, о которых я рассказываю. Они прежде всего сильно страдают. Обиды непримиримой у меня на них нет. Но, знаете, и жалости нет. Жалость испытываешь к слабым, а они, извините, довольно сильны. Вопрос в том, как они эту силу используют.

 Главная черта столичной литературы — клановость.

 Главная черта столичной литературы — клановость. Это понятно.

Мало кто из нас является самолетом с собственным двигателем. Мы скорее планеры. Нам нужно сначала помочь разогнаться. И мы стараемся прибиться к такому помощнику. И есть помощники, которые действительно помогают взлететь. Некоторые при этом страшно гремят и гудят, стараясь оглушить других, привлечь внимание к себе. А есть обольстители. С ними взлетаешь, но отсоединиться от них уже не получается. Требуют полного подчинения.

Вот клан Дмитрия Кузьмина. Я однажды был на их сходке в Политехническом. Вышел растерянный: вот теперь это называется поэзией? Со мной только один раз было похожее. Меня знакомая в середине 90-х пригласила на «Рождественские встречи» в «Олимпийский», а я, неопытный, не знал, что это за встречи такие. Думал, Рождество — значит, хоры какие-нибудь, псалмы, Бах. А там Пугачева, Леонтьев скачет. И вся остальная сволочь.

 Год назад меня пригласили в МГУ выступить перед студентами филологического факультета. Я упомянул имя Кузьмина. И одна из преподавательниц сказала: а я его хорошо знаю. Они, оказывается, в советское время учились на одном курсе в МГУ. Кузьмина отчислили оттуда. Теперь он бравирует тем, что его выгнали за гомосексуальность. Мол, дискриминация и так далее. А она, поскольку при этом присутствовала, изложила другую версию. Кузьмин в МГУ был в команде местных дружинников. Надев красную повязку, ходил по общежитию со своими клевретами, наблюдал за порядком и «нравственностью». Можете себе представить? Дружинники разнимали целующиеся парочки и так далее. В МГУ едва практически не прекратилась нормальная половая жизнь! Наконец, студенты не выдержали и накатали куда следует телегу, что не желают учиться рядом с таким человеком. Как ни странно, руководство прислушалось и отчислило чрезмерного ревнителя морали.

Вот как начинал лидер «авангардистов» и «ниспровергатель традиций» Кузьмин. Что с ним произошло после МГУ? Может, «он имел одно виденье, недоступное уму, и глубоко впечатленье в сердце врезалось ему», после чего он так резко переменился?

 Эти деятели литературы новое слово себе придумали: «культуртрегеры», «литературтрегеры». Потому что нормальных слов нет, чтобы как-то назвать их. Не поэты, не прозаики, не критики, не философы. Тртртргр.

Естественно, меня им любить не за что. Когда я работал в «Литучебе», один молодой стихотворец написал в своем ЖЖ, прочтя на себя критику в нашем журнале: «Из названия «Литературной учебы» я бы убрал букву «Ч». Что ж, у некоторых это обычный стиль дискуссии.

  Вот отношение к литературе во Франции. Мои стихи переводятся на французский язык для литературного журнала. По этому случаю из Франции приезжает переводчица. Русская, но уехала в Париж двадцать лет назад, абсолютная иностранка уже. Общается со мной. Затем в переписке уточняет все до мельчайших деталей, до тонкостей. Они не мыслят — как можно переводить живого поэта, не увидевшись, не пообщавшись, не поняв его.

 Это немного несерьезно, но мне кажется, я обнаружил одну из первопричин нынешней любви литературы к различным девиациям.

Помните, Иван Бездомный говорит у Булгакова: «Взять бы этого Канта, да года на три в Соловки!» Так вот, философия Канта и вправду может быть опасной. Особенно если следовать ей буквально. Мне Кант вообще представляется поразительно без искры божьей человеком. Часто цитируют его слова о звездном небе и нравственном законе внутри нас. Но он, судя по его творениям, был начисто лишен всякой поэзии, и того, что нам понятно без слов или с полуслова, не в состоянии был постигнуть. Одна из непонятых им вещей ныне возведена во всеобщую систему. В его философских сочинениях есть место, где он пытается структурировать личность художника. Берет ее и начинает препарировать, делить, «разнимать, как труп». Художник — он ведь на самом деле соткан из противоречий, влияний, взаимообусловленностей. Цельная фигура. Но Кант упорно хочет расставить все и всех по полочкам. Одних он называет гениями и дает определение гениальности, других – талантами, третьих – просто одаренными. Бред! А ведь большинство вслед за Кантом так ведь и судит о людях искусства.

Платон в одном из своих «Диалогов» размышляет о божественности творчества. Пути Господни неисповедимы; чтобы показать нам свою силу, мощь и власть, Бог в уста самого слабейшего может вложить гениальные слова. «Но лишь божественный глагол…» Человеческий фактор в определении гения (или не-гения) ни при чём.

«А человек – иль не за тем он, чтобы забыть его могли?» — писал Ходасевич.

 Самые близкие имена в современной литературе?

Замечательный поэт Анастасия Харитонова. Она трагически погибла в 2003 году. Сергей Арутюнов, слава богу, жив, я внимательно слежу за его творческой эволюцией. Из всех прозаиков — больше все-таки Виктор Пелевин.

С Пелевиным интересно. После «Чапаева и пустоты» у него в основном выходила  литература с просчитанным коммерческим эффектом. Почти всегда — разочарования. Вот издал он книгу — П5 («Прощальные песни политических пигмееев Пиндостана»). Вроде читаешь — ну ведь дрянь же! Я ответил рецензией, которая называлась тоже П5 («Последнее предупреждение популярному писателю Пелевину»). Мол, заканчивается терпение у читателей.

Потом в один вечер сидел в редакции, что-то заскучал. На полке книга — «П5». Дай, думаю, перечитаю. Взял, стал читать и такой хохот на меня напал, я просто валялся, не мог успокоиться… Черт возьми, хорошие рассказы — при всей их «брендовости». Нет, мастерство не продашь!

Наше время — время истощения энтузиазма в культуре, литературе, вообще в жизни.

 Наше время — время истощения энтузиазма в культуре, литературе, вообще в жизни. Усталые люди сидят у телевизора: ничего нам не надо, дайте только еще пожить, посмотреть на экран. Однако литература в любой реальности остается нужна. Даже если не будет книг. Тяга к прекрасному останется, эстетика в нашей природе. Нужно не втюхивать, а открывать естественно эту заложенность в человеке, заинтересовывая его.

  Поэт — это не тот, кто пишет стихи. Недаром говорят: лучшие стихи — не написанные. Поэт может не писать ничего. Это такое существо, которое прозревает истину в мире. Чем оно интереснее, глубже и таинственнее, тем оно менее на виду, и самых лучших наших людей мы сейчас почти не видим. Они проявятся когда-нибудь потом, во время отлива, как камни, лежащие на глубине. А сейчас — время прилива. Мы наблюдаем ил, муть, пену, поднятый песок. Всему свое время.

Записал Константин Рубинский

2 комментария на «“Максим Лаврентьев: «Поэт — это не тот, кто пишет стихи…»”»

  1. Давно таких острых и интересных интервью не читал.
    Вы молодец, Максим.

  2. Дарья:

    Я студентка Литинститута. Мне очень нравится институт. Я получаю уже второе образование — и я очень многое получаю. И читать приходится очень много, иначе невозможно сдать экзамены. Это очень хорошее филологическое образование. Не понимаю, откуда у Максима такое резкое отношение — я наблюдаю процесс изнутри и счастлива, что учусь в этом месте. Оно особенное.

Добавить комментарий


− 1 = четыре