Максим Лаврентьев: «Церковный путь всегда был для меня неприемлем»

 

Интервью поэта Максима Лаврентьева — о том, чего публика ждёт от поэта и чем современная поэзия отличается от предыдущей, а также о женщинах, постмодернизме и работе на автостанции. 

Именно на примерах живописи и музыки я изучаю те принципы искусства, которые, развиваясь до неузнаваемости, становятся поэзией.

— Каким образом человек вдруг решает стать поэтом?

 — Он ничего не решает, а просто в какой-то момент осознает.

 — Даже беременная женщина может еще что-то решать. Значит, от человека все же что-то зависит.

  — Ну, тогда представь, что это уже девятый месяц. И родить придется в любом случае.

Что касается меня. Я появился  в семье музыкантов, где на генетическом уровне уже было понятно, что если родится  ребенок, то его жизнь будет связана с каким-то творчеством, с искусством. У меня такое строение руки, что она изначально была приспособлена для того, чтобы играть на фортепьяно. Держать отбойный молоток мне бы именно такие руки, пожалуй, не помогли. Получается, вся психофизика человека уже готовит его к чему-то заранее.

После школы я отправился в музыкальное училище на дирижерско-хоровое отделение. Но на дворе были девяностые и страна стремительно возвращалась в феодализм. Какие тут вообще хоры?! Дирижировать было не кем. Кроме того, мне не нравилась сама ситуация: папа дирижер, я – тоже.

Правильнее, если рядом какая-то творческая, но смежная профессия. У меня и ближайшие друзья – не поэты, а художники, музыканты. И нам интересно друг с другом, так как нет локтевого взаимодействия на каком-то одном небольшом поле, где мы только мешали бы друг другу. Но именно на примерах живописи и музыки я изучаю те принципы искусства, которые, развиваясь до неузнаваемости, становятся поэзией.

— Каким был сам момент осознания?

 — Неожиданным. В 1994-ом году я лежал на полу в своей комнате. И вдруг, одна за другой ко мне стали приходить строчки. Получился стишок – довольно безыскусный. Я так уже не пишу. Сейчас мне это неинтересно ни у себя, ни у других. Но это уже была поэзия. И я понял, что я что-то могу, что стартую сразу на довольно высоком уровне. И если я буду с такими данными двигаться дальше, то сумею достичь гораздо большего, чем это у меня получилось бы в музыке.

А что за история о том, как ты работал кладовщиком на автостанции?

— Да, все, кто это узнает об этом – очень удивляются. Я не похож на человека, девять лет разгружавшего машины.

У меня есть об этом поэма – «Стена», где всё самое главное сказано. Добавлю только, что я был очень рафинированным юношей, очень. Меня, например, совершенно безосновательно, но я понимаю по каким причинам, принимали за человека нетрадиционной ориентации. Что ж, я так выглядел, и ничего не мог с собой поделать. Учился в Литературном институте на заочном отделении, и вынужден был где-то работать.

Время, проведенное на складе, придало мне мужественности. Я, девятнадцатилетний, втерся в грубую мужскую компанию, и поначалу тамошние шутки производили на меня ужасающее впечатление. Когда я впервые услышал мат в таком количестве, это было ужасно. Мне все время казалось, что вот-вот не выдержу. И я действительно в конце концов ушел оттуда. Но с тех пор стал сам туда приезжать раз в год и заниматься разгрузкой запчастей.

 — Чего на твой взгляд люди ждут от поэта?

 Жизни ждут, современности.

— А чем современная поэзия отличается от всего предыдущего?

 Произошло, например, изменение словаря. Те слова и понятия, которые раньше были чужеродны для поэзии, теперь стали ее неотъемлемой частью.

Постмодернизм выворачивает смысл наизнанку, он не просто снижает пафос, а отменяет прежний смысл.

 — Ты  употребляешь специально какие-то приемы, чтобы звучать более современно?

 Да, я использую иногда разные по стилю метафоры. Это то, что создает напряжение внутри стиха и делает его более насыщенным, сложным. Поэзия для меня – это синтез и сплав.

Я могу использовать и постмодернистские приемы, это возможно. Но по сути это совсем другое. Постмодернизм выворачивает смысл наизнанку, он не просто снижает пафос, а отменяет прежний смысл. Я же, допустим, меняю местами строчки в цитате и получаю за счет этого просто другую интонацию. И таких приемов много.

 — Есть ли явные отличия женского творчества от мужского и как это видно в современной литературе?

 Женщина по своей природе зациклена на любви. Хотя то, что называют любовью – это чаще всего отчаянная путаница и печальная ошибка. Но женщину, как автора, все это интересует прежде всего.

Что касается современной ситуации, то «мужское» искусство как было мужским, так им и остается. А женский тип к нему смещается. И в момент такого смещения могут возникнуть очень интересные вещи. Вот и в прозе сейчас более интересны именно женщины.

 — Ты сам о любви не пишешь, с чем это связано?

Если бы я был другим человеком, я бы давно уже настрочил целую гору стишков о всяких там глазах, плечах и запястьях. Надеюсь, что когда-нибудь смогу  выразить в словах те чувства, которые я испытываю, влюбляясь. Но пока у меня это просто не получается так, как хотелось бы. Мне нужно, чтобы это были такие стихи, в которых присутствовали бы не слова о любви, а сама любовь.

В тексте на самом деле ничего особенного нет, кроме букв, сложенных в слова.

В чем ты видишь главную задачу поэзии?

 — Можно сказать так: стихотворение – ключ от комнаты. Ключ мой, это я сделал его именно таким, чтобы он точно входил в замочную скважину. Но комната за дверью – не моя, и то, что в ней находится, тоже не принадлежит мне. А кому? Другому человеку. Читателю. Именно в нем заключено то, что может быть раскрыто с помощью моего ключа. И чем богаче внутренний мир этого человека, его личность, тем больше он найдет, войдя в комнату. Ведь в тексте на самом деле ничего особенного нет, кроме букв, сложенных в слова. Мы можем только видеть через текст те образы, которые давно уже находятся в нас. Но в наших внутренних покоях мы всего лишь, так сказать, временно прописаны, они не принадлежит нам полностью и навсегда. У них есть настоящий хозяин – Бог. И это Бог дает мне возможность и план, чтобы сделать ключ, с помощью которого другой человек откроет дверь и войдет в комнату.

— Ты религиозный человек?

 — Да, если ты не имеешь ввиду церковную религиозность. Этот путь всегда был для меня неприемлем. В церкви я нечто чувствую, но многое там по разным причинам для меня чужеродно. И первое мое впечатление о церкви было негативным.

Мама забрала меня из музыкальной школы, и мы зашли в храм у метро «Новослободская». Попав туда, я увидел, что мама раздает деньги каким-то неприятным людям. Это мне особенно не понравилось. Я не видел тогда этих людей ни в метро, ни на улицах. И церковь в тот момент у меня стала напрямую ассоциироваться с грязью и нищетой. Я воображал, что только в церкви и собираются всякие отбросы общества, калеки, черт знает кто. Я был шокирован и разозлен ужасно.

Но приблизительно в то же время я написал первый свой стишок. Я нашел дома книжку, которая называлась «В поисках Ада и Рая» и была выпущена, кажется,  издательством «Атеист». Фамилия автора была Чертихин. В книге рассматривались мифы разных народов, их религиозные представления. Заканчивалось все выводом о том, что религиозные верования – это плод примитивного, не просвещенного наукой, сознания. На меня эта книга произвела сильное впечатление. Тогда, вероятно, я и осознал себя верующим. И написал в стихах ответ товарищу Чертихину. Кстати, долгое время я думал, что автор скрылся под «говорящим» псевдонимом. А недавно обнаружил подпись этого человека под каким-то обращением в защиту оппозиции. Вот как «причудливо тасуется колода».

 —  Когда ты пишешь, у тебя есть некий адресат?

 — Воображаемый, пожалуй, да. Этот адресат – я сам. Точнее, это максимально приближенный, но все же идеальный образ меня. Я на него в какой-то степени ориентируюсь. Но я понимаю, что это – моя игрушка, фантом, а существуют настоящие люди. И вот между ними и Богом под определенным углом зрения стою я. А при другом взгляде они стоят между мной и Богом. И мне нужно идти к ним, чтобы прийти к Нему. Это и есть мой путь.

 

Задавала вопросы и фотографировала Ванда Николаева

Добавить комментарий


− 1 = семь