Марина Ахмедова «Яблоко» (фрагмент)

Предлагаем нашим читателям фрагмент новой повести Марины Ахмедовой «Яблоко», главные герои которой перешли из репортажа о екатеринбургских наркоманах  «Крокодил». Репортаж вышел в журнале «Русский репортёр» и был удалён с сайта по требованию Роскомнадзора, вынесшего изданию предупреждение за публикацию «Крокодила». Марина Ахмедова, комментируя нашему порталу решение Роскомнадзора, рассказала о повести «Яблоко»: «Книгу я уже заканчиваю, и решение суда меня несколько напрягает. Я начинаю понимать, что в моей стране у меня остаётся немного шансов опубликовать эту книгу. Я так же понимаю, что могу опубликовать её в Европе, но люблю-то я свою страну. Мне хочется, чтобы в моей стране люди перестали спиваться и скалываться просто потому, что им жить неохота».

Яга вышла из подъезда. Пахло вечером. Вернее, как обычно в северных городах, в Екатеринбурге под вечер похолодало, с Уральских гор змеёй приполз тонкий ветерок и, летая от куста к кусту, срывал запах уже проснувшихся соков, и мотал их, как хотел, по дворам блочных многоэтажек. Яга запахнула на груди куртку. Она поддалась вперед, согнутые в локтях руки отвела назад и, сделав рывок, побежала. В одном из окон четвертого этажа показалось плоское удлиненное лицо. Старая смотрела Яге в спину, на её прыгающие лопатки, пока та не скрылась за углом соседнего дома. С другой стороны во двор въехала белая газель. Лицо Старой исчезло, тюлевая занавеска разлила по стеклу молочную муть.

 Дверь хлястнула по одеялу, врываясь в коридор с таким злобным напором, словно брала разгон для того, чтобы, сорвавшись с петель, пронестись плашмя по комнате, пробить стену и облететь весь город, рухнув где-нибудь на окраине. Одеяло взметнулось, шипя и выгнувшись горбом. Шорох её вздыбившихся шерстинок прошелся по коже людей, собравшихся в кухне. Черты Салеевой заострились, глаза сузились, но она быстро спрятала это новое лицо.

— Стоять на месте, не двигаться!

Анюта, отдернув иглу от ноги, бросила шприц на балкон.

— Лежать! Головой в пол!

Ваджик и Миша медленно сползли с дивана на пол. У Ваджика задрался коричневый свитер, показав нижнюю часть спины, поросшую длинными черными волосами. С правого бока краснел рубец. Миша слабо обхватил голову руками и медленно, без суеты вытянулся, втыкаясь пятками в диван.

В кухню ворвались двое в масках. Салеева стояла, расставив ноги. Не шевелилась.

— Встала, — омоновец, держа автомат двумя руками, ткнул дулом в сидевшую на табурете Старую.

Старая медленно повернулась. Посмотрела сквозь полуприкрытые веки на автомат. Дёрнула носом, будто принюхиваясь. Брезгливо приоткрыла рот и поднялась с табурета.

— Давай всех в комнату, — на кухню заглянул плотный мужчина в бежевой куртке. Широко-расставленными глазами он быстро прошелся по Старой, Салеевой и скрылся.

— Пошли!

Войдя в комнату, Салеева вскользь взглянула на Мишу и Ваджика. Села в кресло и сделала недовольное лицо. Анюта, опустив глаза, ссутулившись, стояла у стены под медалью. Двое омоновцев встали по бокам дверного проема. Двое остались в коридоре. В комнате находились двое. Один высокий худой в темно-синем спортивном костюме, другой – с видеокамерой, приставленной к глазу. Салеева зло посмотрела на них.

— Начальник, можно встать? – спросил Ваджик, приподняв голову.

— Лежи, — сказал толстый.

Ваджик послушно опустил голову.

— Как скажете, начальник, — сказал он, причмокивая и как будто целуя пол.

— Ровно стой, — толстый подошел к Анюте. – Давай сюда, — обернулся он на оператора.

— Не снимайте меня, — заныла Анюта, отворачиваясь от стеклянного глаза, смотрящего ей в лицо. — Меня родители если увидят, они меня убьют.

— В камеру смотри, в камеру, — толстый говорил мягко, как будто всех людей, собравшихся в этой квартире, он знал давно и хорошо, только не уважал.

— Я же говорю, — всплеснула руками Анюта, не трогаясь с места и вжимаясь щекой в пупырчатую цементную стену, — родители меня увидят!

— Птица, ты слышал? — толстый дернул головой в сторону кухни, откуда доносился шум выдвигаемых ящиков и шорох пакетов. — Она боится, что родители увидят?

— А мы им специально покажем! — донесся из кухни крик Птицы.

— Ой, да что такое, — Анюта затрясла головой, задевая макушкой медаль.

— Медалька? Золотая? — толстый протянул руку. Анюта шарахнулась. — Стой-стой-стой, — ласково проговорил он. Анюта вжала голову в плечи. Толстый дотронулся пальцем до ребра медали. – Не настоящая, — сказал он.

Черты Салеевой снова заострились.

— Ну, давай, рассказывай, — сказал толстый, ставя между собой и Анютой оператора. Камера лезла Анюте в лицо.

— Что рассказывать? – капризно и с плачем спросила она.

— Как звать тебя.

— Субурова Анна Евгеньевна.

— Анна Евгеньевна, кем вам приходится гражданка… — толстый сделал паузу и повернулся к двери. Оттуда шагнул омоновец и передал ему паспорт. — Гражданка Алена Леонидовна Салеева, восемьдесят четвертого года рождения.

— Одноклассницей, — пискнула Анюта, бросив взгляд в камеру и заморгав. — Мы с детства дружим.

— Что делали сегодня?

— Ничего, — сказала Анюта. – Пивка зашла попить.

— Пивка зашла попить, ой-й-й… — умильно сложил руки на груди толстый. – Ой-й-й… Девочки-и-и… А если мы у тебя сейчас анализ возьмем на содержание дезоморфина в крови, мы его там обнаружим? Обнаружим мы там его? – он повысил голос.

— Не знаю, — всплеснула руками Анюта.

— Обнаружим или нет?

— Я не знаю! – заплакала она. – Я сюда вообще не хожу. Первый раз пришла. Клянусь.

— Чем клянешься? – серьезно спросил толстый.

— Между прочим, клясться – грех, — Анюта перестала плакать и с упреком посмотрела в камеру.

— Ой, грех, — снова умилился толстый.

— В Библии так написано, — Анюта покраснела.

— А колоться – не грех? – вкрадчиво спросил толстый. – А то, что наркотик – это растянутое во времени самоубийство, тебе никто не говорил? – Он развернулся к камере боком, словно поток своего голоса хотел направить не в Анютины уши, а в гладкое дуло камеры. – Давай эту, — он повернулся к Старой.

Анюта, вытирая глаза трясущимися руками, отошла в угол. Омоновец отделился от стены, подошел к Старой и молча повёл автоматом в сторону стены. Старая встала и, шатаясь, поплелась к стене.

— Что на ногах-то еле стоишь? – спросил ее толстый.

— Ушаталась за день, — недовольно ответила Старая, встала у стены и уставилась в глаз камеры.

— Семина Марина Исаевна? Тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения? – спросил толстый, открывая паспорт.

— А-а-а? – шатнулась Старая. – Я.

— Колешься?

— Кого я колола?

— Дезоморфин, спрашиваю, употребляешь?

Старая вздрогнула, отстранилась от стены, широко открыла глаза, закрыла рот и, шмыгнув носом, сказала:

— Употреб-ляла! – она разделила слово на две части и вторую произнесла громко, с вызовом.

— Когда последний раз?

— Вчера. Не знаю, как от него отделаться, веришь, нет? — спросила Старая.

— Дети есть?

— Да, и не только дети, внуки есть, — оживленно заговорила Старая надтреснутым голосом. – Муж у дочки – мент. Он следит за мной. Сказал, чтобы пока я это… чтоб я к ребенку не подходила.

— Что ж вы, Марина Исаевна, так зятя своего позорите? – спросил толстый, растягивая слова. – Что ж вы не живете, как все тещи нормальные живут?

— Хочу-хочу, — Старая всем телом потянулась к толстому. – Сколько времени хочу. Не знаю, как от него отделаться.

— От зятя или от крокодила? – хохотнул толстый.

— От крокодила. Веришь, нет? Клянусь, здесь меня больше не увидят.

— Чем клянешься? – мрачно спросил толстый.

— Внуком клянусь, — моргнула Старая.

— Иди на её место, — повернулся толстый к Салеевой.

Салеева осталась сидеть в кресле. Старая вернулась на диван. Анюта отошла от стены и села рядом со Старой, приподняла стопы, опираясь о пол пальцами, соединила ладони и зажала их коленками. По её руками прошла дрожь, она сильнее сжала их коленями.

— Особого приглашения ждешь? – спросил Толстый.

Салеева поднялась, мягко и пружинисто прошлась по паласу. На икрах ее при ходьбе играли мышцы. Остановившись прямо под медалью, Салеева воткнула руки в боки, расставила ноги и попружинила ими, словно собиралась взять вес.

— Мастер спорта международного класса, — усмехнулся толстый. — Салеева Алена Леонидовна. Колешься?

— Нет.

— Ты шутишь? Соседи жалуются. В подъезде не продохнуть.

В комнату вошел Птица. Он нёс белого котенка, сжав его за туловище большим и указательным пальцами.

— Под столом нашел. Сидел там тихо, прятался, — сказал Птица басцом, прихлопывая в словах гласные. Произносимые им предложения были похожи на пузырьковую пленку, в которой он языком лопал воздушные головки.

— Это что, твоя домашняя крыса? — засмеялся толстый.

Салеева выпрыгнула из угла, схватила котенка. Котенок тонко закричал. Салеева прижала его к груди. Он барахтался лапами на ее груди, словно его топили, словно он находился в воздушном пузыре пластикового пакета. На коже Салеевой проступили тонкие красные царапины, беспорядочные, как рисунок ребёнка, впервые попробовавшего рисовать.

Птица направился к балкону. Анюта стиснула колени.

— Котенка мне напугали, — сказала Салеева, скользя ладонями по засаленной шерстке котенка, упорно рвавшегося из её рук. Она дернула его, прижала к груди теснее и сцепила на нём замок рук.

— Вот у неё домашняя крыса, сидит в обосранных колготках, — сказал Птица притихшим голосом. Толстый резко развернул к нему короткую шею. Салеева опустила глаза и сжала зубы. Её лицо стало квадратным, а верхняя губа – тонкой.

Птица вынес на руках с балкона ребенка. Обхватив Птицу одной рукой за шею, мальчик в другой сжимал красную машинку. Ноги его в бугристых колготках свисали вдоль птициного тела. Его рот был открыт, он делал им шумные равномерные вдохи. Посмотрев на мать тёмными глазами, он перевёл взгляд на машинку.

— У тебя с кукушкой всё в порядке? – тихим голосом спросил Салееву толстый.

Салеева раздула ноздри и отвернулась к двери, по обеим сторонам которой неподвижно стояли омоновцы.

— Жень… — позвал его Птица. – У него все вещи дезоморфином провоняли.

— Ты чё, себе мозг весь проколола? – давяще спросил толстый. – Ты чё, блядь, из пацана дебила сделала?

— Я его яблоками кормлю! – крикнула Салеева, котёнок дернулся и с криком вырвался на плечо. Салеева схватила его, сдавливая выпуклый живот пальцами.

— Чё? — толстый скривил лицо. – Чем ты его кормишь?

— Яблоками! Старая, покажи.

Старая шмыгнула, приподняла плечи, взяла сумку с дивана, тряхнула. Из неё выкатились три яблока – красных, продолговатых, с глянцевыми боками в желтых крапинках.

— Это что такое? – спросил толстый.

— Витамины для ребёнка, – еле ворочая языком, проговорила Старая.

Яблоки укатились и застряли в выемке у подлокотника.

— Муж есть? – спросил толстый.

— Умер.

— Скололся?

— Утонул.

— Кололся?

— Нет.

— Родственники есть?

— Сестра.

— Телефон давай.

— Нет у меня никакого её телефона.

— Сдохнешь. Сгниешь заживо, сука. Телефон давай, я сказал, — с угрозой проговорил толстый, заступая в пространство между Салеевой и оператором.

— Я сказала, на хуй иди.

— Сука, телефон дай! – раздалось из-под маски одного из омоновцев.

— Девятьсот восемнадцать… — начала Салеева, — шестьсот тридцать один… девятнадцать… сорок…

Толстый вытащил из кармана брюк телефон, потыкал коротким пальцем в цифры. Приложил трубку к уху, переступая через Мишу и Ваджика, вышел на балкон. Выглянул оттуда.

— Птица, ребенка на кухню уведи.

Из балкона послышался бубнеж. Толстый что-то монотонно говорил в трубку.

— Она-то сдохнет, — послышалось отчетливей. Салеева шумно выдохнула. – С ребёнком что будет? Мы можем его определить прямо сейчас…

— Птица… — он высунул голову с балкона. – Птиц!

В комнату вошёл Птица и быстро пересек её, переступив одной ногой через Ваджика, другой – через Мишу.

— Ты смотри, что делается, — сказал толстый.

— Урну я видел, — сказал Птица.

— Ты там в углу посмотри, — сказал толстый.

— Сейчас, перчатку надену…

Птица вынырнул с балкона. В поднятой руке он держал шприц.

— Ребят, что-то мутноватый у вас крокодил. Как вы таким колетесь? – спросил толстый, выгружая своё крупное тело из узкого балконного проема.

— Чё молчим?

Миша, расцепив пальцы на макушке, поднял голову. На шее Миши выступил небольшой кадык. Опираясь локтями об пол, он прогнулся в кобчике, глядя на Птицу исподлобья. Только пальцы его бессильно распяливались над головой, как сломанные ветви дерева с большими пятипалыми листьями.

Птица поднял шприц выше – вровень с жёлтыми лучами, бьющими из голой лампы под потолком. С того угла, откуда смотрел Миша, шприц совпадал с куском обоев, оставшимся на стене. Издалека узоры их походили на бледных привидений с продолговатыми головами, с размытыми макушками и двумя пузырями вместо щек. Их тела отчетливо начинались узкими плечами, а к низу оплывали в раздутый пузырь под бледно-свинцовым балахоном. Привидения будто держали в руках светильники или свечки и выплывали из цементной, сырой и заляпанной стены, как из портала, открывшегося на том самом месте, с которого не смогли или не захотели содрать последний кусок обоев. Миша смотрел на обои через шприц, который Птица, нагнувшись, держал перед его лицом. Шприц был залит бледно-жёлтой мутной жидкостью. Свет лампы, проходивший сквозь его пластмассу, зажигал на стене свечи в руках приведений. Размывал их макушки, контуры балдахинов, и если смотреть на них долго под таким углом, как смотрел Миша, то можно было заметить, что приведения движутся – из стены вперед, в комнату – и выходят из своих границ.

У Птицы были мышинного цвета, короткие волосы, бледно-голубые с серым оттенком глаза, желтоватая кожа, как у переболевшего гепатитом. Птица опустил шприц.

— Кубов шесть будет, — сказал он.

— Этого достаточно, чтоб её закатать, — проговорил толстый.

Миша опустил голову и снова сомкнул пальцы на макушке.

— Это твой шприц? – толстый повернулся к Салеевой.

— Не мой, — ответила она.

— А чей?

— Я не знаю, чей.

— Чей это шприц? – на этот раз толстый обращался к полу и дивану.

— Не мой, — сказала Старая.

— И не мой, — пискнула Анюта.

— А чё, мой что ли? – прикрикнула на неё Салеева.

Анюта так сильно сжала коленками кисти рук, что они могли отвалиться и упасть на голову Миши или Ваджика.

— Это не мой шприц, — затараторила Анюта. – Я вообще на балкон не выходила, и не кололась вообще.

— Старая! – крикнула Салеева. – Скажи, это не мой шприц!

Старая откинулась на спинку дивана и сделала козлинное лицо. Она молчала. Анюта сверкнула на Салееву глазами.

— Чей это шприц? — спросил толстый Анюту.

— Её, — тихо сказала Анюта, больше не поднимая на Салееву глаз.

— Пальцем на неё покажи.

Анюта раскрыла коленки, из замка вырвалась рука, палец черкнул в воздухе по Салеевой. По телу Анюты прошла глубокая дрожь. Анюта снова поймала руку коленками. Гудь Салеевой покрыли красные пятна. Они росли прямо на глазах, словно полоски, оставленные кошачьими когтями, выходили из берегов. Пятна поднялись выше по шее, по подбородку. Пигментные разводы на носу начали отливать свинцовым, словно и они быстренько напились крови, хлынувшей к голове. Салеева шумно выдохнула и, кажется, горячая струя из её ноздрей облетела всю комнату. Ваджик вдруг одернул свитер, словно обжегся.

Котенок закричал. Салеева сцепила на нем пальцы.

— Спортсменка, красавица, — усмехнулся толстый. — Ребенок. Квартира. Я понимаю, когда эти скалываются, — он кивнул на Ваджика с Мишей. – Но вы же – женщины…

— Между прочим, — звонко проговорила Анюта, — змей неспроста к Еве подошёл.

— К протестантам ходишь? – спросил толстый. – Смотрю я, ловцы душ неплохо работают, а, Птица? Молодцы ребята, мо-лод-цы.

Толстый подошел к креслу. Расстегнул молнию на папке, вынул лист бумаги, повертел в руках, разглядывая буквы, положил лист на кресло и уселся.

— Давай, этого поднимай, — сказал он оператору.

Ваджик встал.

— Вавилон Варданян, — представился он, не ожидая, пока его спросят. – Начальник, а, может, не надо камеру?

Говоря, Ваджик складывал губы и причмокивал, будто ел клубнику.

— Как не надо? – в голосе толстого послышалась усталасть. – Как не надо? – повторил он. – Вавилон, назовите адрес, по которому сейчас находитесь.

— А… это… Братеева, десять, кажется, начальник.

— Что такие глаза, Вавилон?

— Работаю много, сутками работаю, — сказал Ваджик.

— Где работаешь?

— На заводе, на Уралмаше.

— Там что, наркоманов на работу берут?

— Я же не наркоман, — Ваджик смотрел на толстого, как собака смотрит на хозяина – блестящими преданными глазами. – Я стропальщиком работаю.

— Судим?

— Сто пятьдесят восьмая.

— То есть крадун?

— Нет.

— Сто пятьдесят восьмая – кража.

— Да, крадун. Тогда, начальник, крадун.

— Что украл?

— Магнитофон.

— Давно колешься дезоморфином?

— Три месяца. Устаю сильно на работе, начальник.

— Этих забирайте, — сказал толстый, показывая растопыренными пальцами на Анюту, Старую и Ваджика.

Один из омоновцев, отделившись от стены, подошел к Ваджику, отцепил от пояса наручники. Ваджик завёл вперёд мясистые руки, вдавив локти в живот. Омоновец защёлкнул на них браслеты.

— Начальник, может, не надо? – с тоской Ваджик обернулся через плечо на толстого.

Омоновец толкнул его в спину.

— Начальник, а воды можно выпить? Пить хочется, — пересохшим голосом сказал он.

— Пусть пьёт, — сказал толстый.

Анюта и Старая вышли за Ваджиком следом. Старая шла, откинув назад голову, ногами вперёд, как будто верхняя часть тела тянула её остаться в комнате.

Омоновец провёл Ваджика в кухню. Взял с тумбы чашку, выплеснул из неё густые остатки чая в раковину, отвернул кран до упора. Струя брызнула в чашку. Вспенившись, вода потекла через край. Омоновец выключил кран и протянул чашку Ваджику. Тот обхватил её двумя защёлкнутыми руками, проелозил локтями по животу и раскрыл соединённые в запястьях руки, чашка попала в них, как в пасть к крокодилу. Ваджик глотал шумно, его кадык ходил по горлу. Кухню заполнило вжиканье колес красной машинки по столу, детское равномерное сопение через рот и судорожные глотки с почти слышным движением кадыка.

Птица достал из-под раковины мусорный пакет и вытряхнул его на пол. Наклонился, разглядывая кучку из пустых сигаретных пачек, мокрых спичечных коробков, грязной тряпки со следами йода и крови, и трёх блестящих конфетных фантиков.

— Пацан, — сказал Птица, выпрямляясь. – Конфеты сегодня ел?

Мальчик, сидя к нему спиной, продолжал водить машинкой по столу.

— Пацан, — Птица дотронулся до его головы. Мальчик обернулся. – Конфеты сегодня ел? – повторил вопрос Птица.

— Нет, — сказал мальчик. Он прилег головой на стол, подложив под неё руку, и внимательно, не отрывая глаз следил за машинкой, которая на скорости приближалась к его зрачкам. Когда машинка, описав полукруг, заехала за голову, мальчик проговорил: — Вчера ел.

Толстый навалился на подлокотник. Тёмный угол съедал его голову. Покатые плечи в бежевой куртке отчетливо прорисовывались в кресле. Тонкая шерстяная рубаха с тремя белыми пуговичками у горла мягко обнимала рыхлый живот. Его лицо, до которого лампа плохо доставала, смотрелась обескровленной. На лбу чайкой раскинулась морщина, по форме, но не в длину, совпадающая с контуром верхней губы и краем волос, клином заходящих на лоб посередине. Щеки висели. Золотая цепочка с крупными звеньями западала в потные складки шеи. Темные глаза ничего не выражали, как будто их верхний, самый глянцевый слой стерся от возни по шершавым стенам.

— Что, давно колешься? – спросил он Мишу, поставленного на середину комнаты.

Миша пошатываясь стоял под лампой, на одной его ноге чёрная брючина собралась гармошкой. Лампа била ему в темя, скашивая макушку. Миша отбрасывал тень на стену – высокую, сутулую и крюкастую. Казалось, тянувшуюся из самого темного нутра подвала, пустившую глубокие корни в земле, и готовую наброситься на толстого, избивая его короткими сильными ударами. Готовую крюком на конце руки вспороть его рыхлый живот, на который он сейчас опирался папкой и что-то писал. Когда Миша шевелился, тень расплескивалась и принимала самые уродливые формы. Оторвись толстый сейчас от листа, подними свои глаза к крупчатой цементной стене, он бы убоялся.

— Через полгода сдохнешь, — сказал он Мише, не отрываясь от букв.

— Все когда-нибудь умрут, — бесцветно отозвался Миша.

— Упороться и забыться? – ручка в толстых пальцах замерла, но пошла писать снова.

— Расслабиться.

Чайка на лбу толстого сложила крылья, а губа его растянулась в усмешке, перестав быть похожей на птицу. Он поднял голову, но смотрел он не на тень, а на кусок обоев, из которых вылетали привидения. Толстый почесал лоб.

Салеева откинулась назад. Стул встал на задние ножки, спинкой ударившись о батарею и придавливая руки Салеевой, пристегнутые сзади наручниками. На подоконнике подскочили кружки, электрический чайник и упаковка рафинада, белый аппарат кнопочного телефона, отстёгнутый от разетки, почти пустая банка растворимого кофе и папки для файлов в углу. Фиолетовые коленки Салеевой задрались вверх. По икрам пошли мурашки, поднимая дыбом короткие золотистые волоски.

С одного боку от неё стоял стул, на который были свалены её вещи – черная дерматиновая сумка и бледно-голубая куртка. С другой стороны – стол из прессованной древесины. За ним сидел худой молодой мужчина со впалой грудью. Его светло-каштановые волосы были коротко пострижены спереди, а сзади жидкими прядями спускались до плеч по затылку. У него был острый подбородок, из которого лишь кое-где проклевывали чёрные волоски. Из тонкой шеи торчал острый кадык. Левая бровь была опущена, а правая – вскинута, что делало его половиной лица похожим на Пьеро. Густые тёмные ресницы сильно оттеняли его глаза, и цвета зрачков было не разглядеть.

За другим столом в противоположном углу сидела молодая женщина с разделёнными на прямой пробор и гладко зачёсанными черными волосами. Белая рубашка топорщилась на её выдающихся грудях. Маленькая белая пуговица у выреза еле сдерживала их мягкую тяжесть. Из под стола были видны её круглые с ямочками коленки в черных капроновых колготках, край синей юбки и полуботинки с острым носом. Женщина сидела, уткнувшись в бумаги, разложенные на столе.

Салеева опустила стул и тут же снова откинулась назад, цокнув по батарее наручниками. Чашки звякнули. Руки, ударившись о батарею, оттолкнулись от неё, и стул снова встал на четыре ножки. Салеева откинулась снова и билась о батарею, пока её руки не стали похожи на отбивные. С каждым разом полеты стула назад  становились сильней и короче, только паузы между ними удлинялись. Салеева, делая рывок и возвращаясь, не отрывала глаз от красно-коричневой двери, ведущей в тёмный коридор. На дверь у ручки была наклеена ободранная бумажка с печатью и полоской не разборчивого шрифта. Салеева смотрела на неё и в паузах между шатаниями как будто хотела разобрать, что там написано.

— Это что тут у вас происходит? – в комнату из коридора заглянул лобастый мужчина.

Двойное оконное стекло ярко отразило его голубые джинсы и золотое обручальное кольцо на пальце. Горевшие на потолке длинные плоские лампы, распыляли по поверхности темного стекла световую муть. От этого казалось, что не на улице темно, а что темнота заперта, как в коробке, между двумя оконными рамами. И сама комната казалась запертой — между тёмным окном и тёмным коридором. Салеева сделала судорожный вдох, смяв тишину в гармошку, и откинулась снова.

Только что вошедший мужчина подошёл к ней и дёрнул спинку стула. Салеева качнулась, как тряпичная кукла, набитая соломой.

— Нормально сиди, — сказал он.

— Крокодильщица, с Братеева, — проговорил Худощавый.

— Что, тварь хвостатая, — наклонился к ней Лобастый. – Будем про подельников рассказывать?

— Я ничё не знаю, — сказала Салеева.

— А если так? – худощавый достал из ящика стола, за которым сидел, смотанный чёрный пакет.

Он положил его на чистый лист бумаги. Скрученный и мятый он был похож на чёрный внутренний орган. В тишине пакет начал распускаться, еле слышно хрустя, и, казалось, сейчас поползёт со стола. Салеева резко отвернулась.

— Ну? – лобастый пнул ножку стула.

— Ниче не знаю, — сказала Салеева. – У меня нет никаких подельников.

— А притон у кого накрыли? – спросил худощавый.

— Ниче не знаю.

Худощавый прикоснулся пальцем к кончику носа. Тем же пальцем дотронулся до уголка листа и потянул его к себе. Взял пакет обеими руками и начал его разворачивать. Пакет настойчиво зашуршал. Худощавый нырнул в него рукой и растянутым движением вынес на свет прозрачный пакетик с белым. Положил его на край стола, ближе к Салеевой.

— А так?

Салеева напряжённо повела шеей и, едва поймав пакет глазами, быстро отвернулась.

— Так тоже не знаю, — было слышно, как она разлепила пересохшие губы.

— К тебе весь район ходит, Алёна Леонидовна, — мягко сказал худощавый. – Всё ты знаешь, только нам не говоришь. Давай, ты нам сейчас всё расскажешь, потом мы выйдем, ты взболтнёшь, вмажешься.

Он вздохнул с присвистом. Лобастый отошёл к двери и, взявшись за её ручку одними пальцами, внимательно смотрел на Салееву. Худощавый смял пустой черный пакет и положил его на стол. Усмехнулся на одну сторону, его бровь сильнее поползла вниз, будто усмешка, потянув за невидимую ниточку, опрокинула всю половину лица.

— Так как? – жизнерадостно спросил он.

— Никак.

Лобастый метнулся вперёд. Окно отразило его фигуру, которая быстро росла. Задрав ногу, он ударил Салееву в живот. Стул откинулся к батарее. Слышно было, как Салеева схватила губами ком воздуха, словно собиралась взять вес. Лобастый так же быстро отступил к двери и встал там, как будто и не отходил. Как будто это не он, а кто-то другой, огромный, вырос из темноты, запертой между рам, выпростал руку и потянул Салееву за волосы, опрокинув вместе со стулом к окну.

Тёмное стекло отразило её пшеничную голову с собранным на макушке пучком. Темнота между рам успокоилась, и можно было подумать, что через неё пробивается восходящее снизу солнце.

Худощавый с лобастым переглянулись. На столе зашуршал чёрный пакет, раскрываясь. Женщина, сидевшая за столом, не поднимая головы, потянулась за новой папкой бумаг, закинула ногу на ногу, глухо цокнув по линолеуму каблуком.

Салеева повела грудью вперед, опуская стул на все ножки.

— А так тоже никак? – спросил худощавый.

— Никак, — сказала Салеева, не сводя глаз с правой стопы лобастого. Он был обут в большого размера чёрные туфли с вытянутыми, квадратно обрубленными носами. У взъёма туфли расширялись – стопа в этом месте плоско падала вниз. Над взъёмом сверху туфли ломались поперечными морщинами.

Худощавый усмехнулся, его бровь снова упала, и, словно прикреплённый к ней той же невидимой веревочкой, лобастый сделал рывок вперёд и ударил Салееву в правый бок живота. Стул, вместо того, чтобы, как обычно, откинуться назад, завалился вбок. Накреняясь, Салеева утянула его за собой на пол. Её руки были по-прежнему закинуты за его спинку. Она лежала на полу, как будто продолжая сидеть на стуле.

— Выносливая, — лобастый подхватил спинку стула и с тяжелым рывком поднял его на две боковые ножки, и ещё одним рывком поставил его на пол.

Салеева подтянулась на сиденье ближе к спинке. Дунула, откидывая со лба выбившиеся из пучка волосинки.

— Спортсменка, — добродушно сказал худощавый. — Говорят, немного только до олимпиады не дотянула.

— Давай проверим, — улыбнулся лобастый.

Худощавый снова выдвинул ящик стола и положил на стол чёрный шнур.

— На гибкость придётся проверять, — вздохнул он, встал из-за стола и подёргал шнур, который держал за оба конца. Шнур несколько раз хлопнул в его руках.

— Твари, не трогайте меня! – закричала Салеева и подалась телом в бок.

Лобастый снова подлетел к ней и, встав за её спиной, положил большую красную, как будто обмороженную, руку ей на затылок. Салеева открыла рот, втянула в дырку губы, сморщилась, сощурилась и захныкала. Худощавый встал перед ней. Лобастый взялся другой рукой за счленение браслетов, потянул их вверх, заламывая её руки. Она поползла со стула. Он опустил её руки, и они безвольно пугливо прижались к спине.

— А-а-а! – заорала Салеева. – А-а-а!

Лобастый надавил ей на затылок, её голос хрипнул.

Худощавый схватил её за пучок и потянул голову вниз, неожиданно сильной ногой разъединяя её стопы.

— Не трогайте меня! А-а-а! – хрипло кричала Салеева, мотая туловищем в стороны. – Ах-ха-ха-а, — всхлипнула она, втянвув губы в себя. – Отойдите от меня! Отойдите! Зачем вы так делаете? – ревела она, растягивая слова. – Вас бог накаже-е-ет! За то, что вы так делае-е-ете!

— Спокойно себя веди, — лобастый похлопал её по плечу, и Салеева сделала попытку увести плечо из-под его похожей на отбивную руки.

— Зачем вы так делаете… мне?! – резано кричала она.

— Так даже птицы не кричат в поднебесье, — хихикнул худощавый.

— Вы не на ту нарвалися, понятно?! Не на ту! Ясно-а-а?! – крик, вырывавшийся из её сдавленного горла, словно ножами, царапал стены, оконное стекло, столы. – Зачем вы так делаете?! У меня ребёнок, понятно? Говорю, что ничего не знаю. А-а-а! А-а-а!

— Да не ори ты, сука! Заткнись, тварь! – раздался тонкий голос из-за стола, за которым сидела женщина. Пуговичка на её рубашке вздрогнула, сдерживая растянувшуюся на грудях ткань. Выдав эти слова через нос, женщина снова опустила голову к бумагам.

— Слышишь чё! – заорала Салеева, мотая в стороны плечами. – Тебе бы такой срок светил, ты бы заткнулася?! Я здоровьем сына родного клянуся, я ничего не знаю! Сыном родным клянусь…

— Не клянись, — сопя сказал худощавый, удерживая её голову. – Клятвы – от лукавого.

Дёрнув, худощавый пригнул её голову к коленям и просунул её в дырку между ними. Голос Салеевой оборвался и ушёл вниз, заклокотав в груди хлопающими всхлипами. Она ёрзала на стуле, чтобы сползти с него. Мужские руки удерживали её. Салеева билась в них, но, ограниченная чужими руками, казалось, билась не наружу. Казалось, кто-то сильный и вёрткий, задыхаясь, бьётся внутри неё, чтобы вырваться из её тела и схватить острый глоток воздуха. Лобастый шумно пыхтел.

— Держи, держи её! – тихо, сопя, говорил худощавый, связывая шнуром стопы её ног.

Майка Салеевой задралась, шорты съехали вниз. Под её смуглой кожей, напрягаясь, выпирали позвонки, острые, как хребет рептилии.

— Больно? – худощавый пнул стул. Салеева качнулась. – Ну, что, спортсменка, кто твои подельники?

— Слышь ты, урод? – булькающим голосом сказала Салеева. – В спорте, знаешь чё, самое главное?

— Чё? – чиркающим голосом спросил худощавый.

— Не противника победить, а себя, — натужно сказала Салеева.

— Принципиальная, — усмехнулся худощавый, роняя одну сторону лица. – Если ты такая крутая, чё ты с наркоты не слезла, дура?

— А у меня муж погиб, — с вызовом пробулькала Салеева снизу. – Утонул. Горе у меня было.

— Это который в урне что ли у тебя на балконе стоит?

— Который в урне, — с усилием сказала она посиневшими губами. Её голова торчала из-под сиденья стул. Кровь прилила к ней, а потом остановилась и медленно начала синеть.

— А что урну не закопала? Не домашняя же заготовка, на балконе хранить, — уголок его рта судорожно опустился вниз, потянув за собой бровь и щеку. Его левое веко прикрылось, показывая только край мутного зрачка. Левой стороной он сделался похож на маску, слепленную с половины лица кого-то нездешнего. Он скривил рот сильнее, и казалось, сейчас ниточка оборвется, лицо его упадет и напорется на острый позвонок Салеевой.

— А я любила его, — зашевелила губами Салеева. – Я первое время с этой урной в обнимку спала.

Женщина за столом снова подняла голову и брезгливо посмотрела на Салееву. Задержалась взглядом на её смуглой спине, покрытой широкими пигментными пятнами.

— А потом на балкон выставила? – спросил худощавый.

— Потом мне по хуй стало, — под стулом Салеева сжала онемевшие губы, расслабила их, показывая жёлтой стене неровные зубы.

Худощавый вздохнул и поправил лицо.

— Пойдем, покурим, — обратился он к женщине.

Та встала, поправила блузку на груди, взяла со стула, стоящего рядом сумочку и, цокая каблуками, пошла следом за худощавым и лобастым. На пороге она ещё раз посмотрела на Салеевскую спину, подняла полную белую руку. В оконном стекле блеснули её накладные ногти, поймавшие свет лампы. Она нажала на выключатель, пластмассово цокнув по нему ногтями. Окно погрузилось в кромешную темноту.

Какое-то время из коридора доносились спокойные мужские голоса и глухой отдаляющийся стук каблуков. Через несколько секунд комнату заполнили шершавые всхлипы и сдавленные стоны.

2 комментария на «“Марина Ахмедова «Яблоко» (фрагмент)”»

  1. Сергей:

    Страшно!!! Спасибо за фрагмент, с нетерпением ждем повесть!

  2. андрей:

    какая х***я, набор прилагательных и отвратительная манерность, видимо автор мнит себя мастером словесности.

Добавить комментарий


× 1 = четыре