Михаил Елизаров: «Россия — словоцентричная страна»

 

Как написала мне одна читательница, писатель Михаил Елизаров напоминает ей былинного русского героя, создающего магические заговоры для охраны Руси.

Возможно, поэтому в его произведениях, названных и магическими, и ритуальными, герои сражаются за родную землю со всякой нечистью. В повести «Ногти» воспитанник интерната для слабоумных детей Бахатов проводит странные ритуалы с ногтями против убийц-санитаров. В романе “Pasternak” идёт борьба против демона Бориса Пастернака и, со слов самого автора, против всей «либеральной гнуси». Ну а в романе «Библиотекарь», удостоенного премии «Русский Букер», книги забытого советского писателя Громова обладают мистическими свойствами и должны читаться как Неусыпаемая Псалтырь.

Относительно недавно Михаил Елизаров предстал в новой ипостаси – как исполнитель собственных песен.

О многогранной натуре Михаила и его творчестве мы и побеседовали с ним в неоднозначном интервью.

 Серьёзность – это не моё.

 Михаил, очень многие прозаики начинали как поэты. Это ваш случай? Если да, то помните свои первые стихи, их тематику?

Стихи появились в тот же месяц, когда я обменял в 1988 году в букинисте двухтомник Андерсена на томик Хармса. Чужое мастерство потрясло, захотелось что-то сделать самому. Тематики как таковой не было – интересовали больше созвучия. Из некоторых очень юношеских стихов я года два назад сделал песни. То есть, они пригодились – стихи.

Сейчас многие авторы говорят, что начали писать, вдохновлённые прозой Елизарова. А кто вдохновил лично вас? Ваша настольная книга?

Есть настольные авторы – Платонов, Толстой, Чехов, Набоков. Но они не для вдохновения. Просто для души.

«Библиотекарь», по сути, роман о сакральном, магическом значении книги и чтении. Какое значение имела, имеет для вас книга в детстве, юности, сейчас?

В детстве книги мало что значили. По-настоящему, я полюбил читать классе в восьмом. Я заболел – слег недели на три с воспаленьем легких. У отца была огромная библиотека. От скуки я взял Грина – и прочел весь шеститомник. Потом черырехтомник Гофмана. Грин и Гофман приучили к чтению.

Нынешняя ситуация такова – переезжая по Москве с места на место, я таскаю за собой кроме прочего хлама шесть турецких баулов с книгами – чудовищная неподъемная обуза – однако ж не выбрасываю,  и не от жадности, а потому что дорожу.

Захар Прилепин утверждает, что современный литератор должен читать по три книги в неделю. Сколько сейчас читаете?

Я не современный и не вполне литератор.

Мэрилин Мэнсон как-то заметил, что «если у тебя много друзей, то ты становишься музыкантом, если мало писателем». Где-то я читал, что вашей музыкальной карьере помешали порванные связки. Не будь их, не было бы писателя Елизарова?

Я, действительно, долгое время надеялся, что стану оперным певцом и однажды оставил эту идею, но не связки были тому виной, а скромные вокальные данные. Но если бы всё получалось, вполне возможно, что книг было бы меньше или вовсе не было.

В ваш дебютный сборник «Ногти» вошли повести и рассказы, которые вы начали писать в девятнадцать лет. Что побудило заняться писательством более серьёзно в те годы?

Я и не занимался ничем серьёзно в те годы. Были стихи, рассказы.  Музыкальный проект – что-то на манер «Калинова моста» и «Аквариума».

Кстати, я не могу сказать, что и сейчас занимаюсь серьезно чем бы то ни было. Серьёзность – это не моё.

Так что никаких потрясений, импульсов – просто стал писать, потому что мне это казалось правильным.

 Как автор вы начинали в девяностых. Чем отличаются литературные девяностые от нулевых?

Я уже забыл, что было в девяностые, поэтому не могу сравнить их с нулевыми. Безусловно, литература сдала позиции Формы. На первый план вышло Содержание, которое, в свою очередь, стремится побыстрей трансформироваться в сценарий – деньги в Москве и в кинематографе. Писатель либо станет латентным сценаристом, либо исчезнет, как вид.

 Литература с одной стороны превращается в обслугу кинематографа, а с другой – укрепляется её карликовый вариант, живущий в социальных сетях.

А какое место в жизни социума, страны занимает литература?

 Россия до сих пор очень словоцентричная страна – писатель по-прежнему что-то да значит, но, безусловно, тот постамент, который воздвиг ему девятнадцатый век, выглядит весьма скромно, в сравнении с постаментами для актёров, футболистов. Литература с одной стороны превращается в обслугу кинематографа, а с другой – укрепляется её карликовый вариант, живущий в социальных сетях.

Что первично для вас  – идея или форма?

Я не разделяю идею и форму – дурно написанный идеологический текст похоронит идею. Блестящий по форме текст, лишенный идеи, похоронит автора – удел изящной безделушки – забвение.

Продолжая говорить об идеях и форме, в ваших книгах зачастую заложены весьма непопулярные, глубинные идеи. Есть мнения, что при этом форма вашего исполнения доступна, проста. Это подстройка под читателя?

Глубинная идея не соотносится с категорией популярности. Сделать «просто» – более чем сложная задача. Я с ней не справился. Поэтому говорю с малым числом людей.

 Люди предпочитают “Facebook” и «В контакте», маленькие смешные записки своих и не своих знакомых.

Меньшее число читателей – это болезнь литературы, вина самих писателей или следствие общей ситуации в государстве? Надо ли сегодня вообще читать книги?

Люди предпочитают “Facebook” и «В контакте», маленькие смешные записки своих и не своих знакомых. «В контакте» процветает культура нового лубка – мужик потрясающий рукой и говорящий по разному поводу «блеать». Там много таких забавных рож.  Может, это и есть новая литература. Картинка и текст, коротко, весело.

Будут и романы читать, и рассказы – просто меньше.

Можете назвать трёх современных авторов, пишущих на русском языке, которых, по-вашему, будут читать через сто лет?

Не знаю, кого будут читать – вечностью заправляют админы. Нелепо предполагать кто останется – может Донцова и Акунин, может Пелевин и Сорокин. Или все вместе. Или никого.

Вас самого часто включают в различные литературной группы, – недавно, к примеру, Прилепин отнёс к своей «банде» – но вы усердно отнекиваетесь от подобных объединений. Почему?

 Действительно, Захар включил меня в контекст «нового реализма», но сделал это исключительно от своего добросердечия, как дед Мазай посадил меня в общую лодку, чтобы я, не дай бог, не утонул. Захар – один из немногих писателей, а может и единственный вообще – писатель, который любит своих коллег, желает им добра, успехов. Поэтому он хочет собрать разрозненных художников в команду или банду.

Вот, он меня посадил в лодку, говорит:

– Теперь всё будет хорошо, – а я ему отвечаю:

– Захар, ёбт, я не заяц, а бобер, мне всё это наводнение по хуй.

То есть – я не отнекиваюсь, я просто не вижу себя в коллективном контексте «нового реализма».

 Писатели в большинстве своём бедны как самые захудалые менеджеры и амбициозны как актёры Голливуда.

Какова писательская среда, насколько она нужна в принципе?

Это среда людей, занимающихся неприбыльным видом искусства – писатели в большинстве своём бедны как самые захудалые менеджеры и амбициозны как актёры Голливуда. Насколько это всё нужно?

Относительно недавно вы, что называется, с головой ушли в музыку. Это уход абсолютный, не потеряли ли мы писателя Елизарова? И уход ли это из-за большей простоты донесения своих идей до большего круга людей?

 Это ведь дьявольски скучно – просидеть сорок лет за письменным столом, отсчитывать время исключительно книгами.

Во время московского смога 2010 года будто открылась новая возможность. Я перестал сочинять песни еще на первом курсе – двадцать лет тому. И вдруг они пошли — одна за другой. К нынешнему времени песен уже около 70, почти пять альбомов.

Я, действительно, на полтора года забросил прозу, потом пришло время, и я за короткий срок сделал книгу рассказов, сборник «Мы вышли покурить на 17 лет» — кстати, название – это строчка из моей юношеской песни. Они чередуются – проза, музыка.

Это ведь дьявольски скучно – просидеть сорок лет за письменным столом, отсчитывать время исключительно книгами. Есть ещё сцена, театр, кино, есть люди, для которых ты, собственно, всё это делаешь – мне не интересно развлекать самого себя.

Вы упомянули сборник рассказов «Мы вышли покурить на 17 лет». Сейчас он готовится к выходу в издательстве «АСТ». Можете рассказать, когда ждать книги и о книге, собственно. Что в ней особо хорошего, необычного? Чего ждать читателям?

Это книга для меня – новый опыт. Впервые я рассказал о том, чего не было. То есть, «Библиотекарь», “Pasternak”, «Мультики», «Ногти»  – это во многом автобиографические произведения, а в «Мы вышли покурить на 17 лет» всё выдумано.

Михаил, расскажите о том, с чего началось Ваше сотрудничество с группой «НОМ». Как вы можете охарактеризовать их творчество? Это же не вполне музыка, так?

Уже не вспомню, как познакомились – просто когда-то, ещё до встречи возникла взаимная приязнь. Они читали, я слушал.

Я бы сказал, что «НОМ» – театр. Там не пение, а действо. Сложно или невозможно исполнить что-нибудь из репертуара «НОМ» во дворе под гитару. Это не прозвучит.

Когда «НОМ» выпускал трибьют, и меня пригласили спеть песню, я с трудом нашел две: «Жирные пальцы» и «Воробей» – то, что осилила моя гитара.

Из западных музыкантов с кем бы вы хотели сотрудничать?

Спел бы с Rammstein песню “Seemann”, но не думаю, что им это нужно. И даже не уверен, что это нужно мне. Но спел бы.

Сегодня все «пропитаны» политикой. На ваш взгляд, политика реально влияет на жизнь людей?

Любой житель Сирии или Ливии ответят на этот вопрос лучше и эмоциональней. Политика реально убивает людей. Последние двадцать лет она уничтожает Россию.

 Я не доверяю революциям. Я верю в Божий промысел и природные катаклизмы.

При этом многие вдруг стали ярыми революционерами. Некоторые даже ассоциировали сборную России с существующим политическим режимом и болели против неё на Олимпиаде. Ваше отношение к происходящим революционным брожениям, политической и социальной ситуации в целом?

Меня не интересуют успехи российской сборной; это не идеологическая победа или проигрыш – это просто чьи-то заработки. Сломал ли очередной кавказский борец хребет другому борцу – это не важно. Военно-промышленный комплекс России от этого не крепнет, не появляются новые танки, самолеты, авианосцы. Я, безусловно, индуцирован политической ситуацией, но результат этой индукции – «идите на хуй» и « хочу, чтоб все умерли».

Я не доверяю революциям. Я верю в Божий промысел и природные катаклизмы.

 Православие – последний оплот свободы в России.

Вы говорили о том, что православие – основа российской ментальности. Православие лично для вас это что… основа, путь, вера?

И мое мнение не изменилось – вся русская культура обязана Православной церкви. Православие для меня последняя надежда – уже не на возрождение, а на сохранение русского универсума. Православие – последний оплот свободы в России. Уйдет – на его место придет ислам или толерантность. И вот тогда все содрогнутся.

Ваше отношении к так называемому делу Pussy Riot?

 Я считаю, что ноутбуки “Asus” надежнее “Toshiba”. Такой мой вдумчивый православный ответ.

Вы сказали о толерантности. Сейчас много говорят о толерантности к различным меньшинствам. Не кажется ли вам, что это односторонняя толерантность, а меньшинство становится большинством? Не переросла ли толерантность в тоталитаризм меньшинств?

Действительно, в Европе существует диктат меньшинств. Вначале может показаться, что всем рулят евреи и пидарасы, но если вдумчиво присмотреться, будет видно, что над ними есть другое олигархическое руководство, где евреев и пидарасов нет. Но с большой вероятностью можно утверждать, что над этим правительством стоит ещё одно, полностью из олигархов, евреев и пидарасов, и так до бесконечности…

Несогласие с действием меньшинств клеймится как фашизм. Вас, помню, тоже называли этаким «фашиствующим молодчиком». Насколько фашизм – это сегодня фашизм, социально, культурно, духовно?

Фашизм – это одно из слов, которое уже не означает, то, что означало раньше. Сейчас, фашист  — это тот, кого так назвали. Это присваивается как звание. Им нельзя стать самому, по собственной воле.

Фашизм – это всегда социально, культурно и духовно. Еще накладно и хлопотно. А иногда стыдно.

 Власть в первую очередь становится аморальной, а потом либеральной.

Ваш роман «Pasternak» так же обвиняли в фашизме, радикальном православии и тому подобных вещах. Сами вы сказали следующее: «Пастернак мне всегда не нравился. Человек талантливый, но какие-то отвратительные поэтические принципы плюс такие же человеческие качества. Смотрю дальше — а там целый айсберг, за которым стоит поганая либеральная гнусь». Вы, как и Достоевский, полагаете, что именно «проклятые либералы» погубят Россию?

 Россию убивают не диссиденты, а власть. Советский Союз развалила и предала политическая элита, а не брызжущие слюной уличные безумцы. Либералы, русофобы – это всего лишь плесень на гнилой рыбьей голове. Власть в первую очередь становится аморальной, а потом либеральной.

 В России на данный момент много литератур и соответственно конъюнктур – во всяком случае, у новичка всегда есть унылый выбор.

Насколько сегодня сильна «либеральная гнусь» в российской литературе?  Есть ли «своя мафия»?

А бог её знает, гнусь. Сильна, наверное. Я просто с ней силой не меряюсь.

И «мафия» была и будет – окололитературные люди – критики, издатели, переводчики, сотрудники премий и фондов, отдельные писатели – все те, кто участвуют в распределении благ. Правда, блага там ходят небольшие, с нефтяно-газовой точки зрения.

В России на данный момент много литератур и соответственно конъюнктур – во всяком случае, у новичка всегда есть унылый выбор.

А быть писателем в современной России… что это?

На эту тему можно сделать целую серию жевательных резинок с вкладышами.

К примеру, быть писателем в России – это…

…встречаться с Путиным.

…ходить на Болотную.

…получать премию НОС.

…вести колонку в GQ.

…не вести колонку в GQ.

Ну и так далее.

Два стандартных вопроса от проекта под конец интервью. Бумажная и электронная книга – противостояние, сосуществование? Что предпочитаете лично вы сами? И какова их дальнейшая судьба?

На бумаге читать удобнее. Электронная книга не занимает места. Пусть существуют обе возможности.

Ваше мнение о концепции «Pay what you want», Михаил?

Раз уж существуют уличные музыканты, чей доход зависит напрямую от щедрости почтеннейшей публики, почему бы не быть «уличным» писателям.

 

И несколько вопросов от пользователей портала ThankYou, Михаил. Вопрос от женщин. Для писателя у вас, скажем так, нетипичная внешность – отличная физическая форма. Вы занимались спортом? Как поддерживаете форму сейчас? Как расслабляетесь?

 Когда-то давно, в институтские годы ходил в зал. Потом спорт забросил. А форму уже  много лет поддерживает содержание.

Расслабиться не получается, всё время в напряжении.

Если остричь вас налысо, то не погубит ли это вас, как Самсона?

Думаю, сначала это погубит Далилу. А сила у меня не в волосах, а в правде.

Владимир Ключников спрашивает: Михаил, при написании, как Вы различаете в себе грань, между песней и прозой? Например, у Вас есть песня «Добрый маньяк Тихон», из неё мог бы получится отличный рассказ…

 Так и было, вначале сочинилась строчка: «Жил на свете добрый маньяк по имени Тихон», – и она была ровесницей самым первым рассказам, но только сама она не выросла в рассказ. А лет через двадцать смогла сделаться песней. То, что изначально имеет поэтический потенциал, не всегда может стать хорошим прозаическим текстом. Условность, игрушечность приживается в поэзии, а в прозе часто выглядит беспомощно.

Вновь Владимир Ключников:  Как вы относитесь к музыкальному жанру с условным названием «срамной рок»? Т.е. к таким группам как «Ленинград», «Хуй забей», «Сектор газа», которые используют в своём творчестве, обширное количество ненормативной лексики?

 Мне кажется, что срамной рок играет не «Ленинград», а, к примеру, «Машина времени». Я по-другому понимаю категорию срама.

 Алексей Щемельков спрашивает: Михаил, попробуйте описать, пожалуйста, темы, которые могли бы занимать и волновать еще людей через 5 лет…

 Темы уже много столетий одинаковы – разница в оформлении. Любовь, дружба, Родина, предательство, разлука.  Они будут волновать всегда. Меняются детали, обстоятельства, привязки, а суть неизменна.

 Вопрос от Суровой Эстетки: Михаил, как бы Вы отнеслись к тому, чтобы Ваши произведения изучались в курсе современной литературы в университетах?

Насколько мне известно, их итак изучают. Если хоть какой-то мой текст однажды поможет студенту филологу защитить диплом – уже хорошо.

Несколько вопросов от Владимира Горобца.

Вы являетесь сторонником возвращения в советскую систему, сожалеете о развале СССР и всячески ностальгируете по былой мощи огромной империи. При этом вы находитесь в дружеских отношениях с писателем Владимиром Сорокиным (его творчество я тоже очень ценю), который всегда был антисоветчиком, говорившим (в частности, после того, как в 80-е годы его не пустили в шортах в привокзальный ресторан), что только из-за этого такая страна как СССР не имеет права на существование, ну и в творчестве, конечно. Михаил, чувствуете ли вы в Сорокине идеологического противника, может быть, спорили когда-нибудь на эти темы?

Владимир Сорокин, в первую очередь, писатель – это в нём и нужно видеть. К чему спорить с ним на подобные темы? Просто природа его тела – из девятнадцатого, помещичьего века.

Для меня нет драмы в том, что ресторан требует прикрытых мужских ног. Уверен, Владимир Сорокин прекрасно понимает, что в нынешнем капиталистическом мире, имеются места, куда не пустят и в штанах, и без.

 Когда я слышу слово мультикультурность, сразу возникает образ усеченного со всех сторон инвалида – мультиплицированные, торчащие во все стороны культи.

В своих песнях и интервью вы являетесь противником мультикультурного общества, антимусульманской направленности, но СССР и был тем самым мультикультурным обществом, по крайней мере, так себя позиционировал, да и Россия всегда была многонациональной страной, в отличие от Украины, откуда вы родом. Не чувствуете ли вы здесь некоего диссонанса, где прекрасные стихи и музыка, т.е. форма, расходятся с содержанием?

Когда я слышу слово мультикультурность, сразу возникает образ усеченного со всех сторон инвалида – мультиплицированные, торчащие во все стороны культи. В подобного инвалида пытаются превратить мою страну. Я ратую за прибавление русского мира, но не его разбавление. Да, Россия, многонациональная страна, но при этом все граждане в ней должны быть русскими, а не россиянами. Русскими не по крови, а по духу, ментальности, языку. Другого варианта нет.

И СССР был государством научным, атеистичным – никакого ислама.

И ни в коем случае не мультикультурным.  Культура была одна – советская.

И ещё вопрос как правильно лезвие ножа «завести в бритву»? Какими инструментами для этого пользуетесь?

 Точу обычными керамическими мусатами. Сейчас этого добра полно. Тут и мастерства не нужно – просто обычный навык.

 

2 комментария на «“Михаил Елизаров: «Россия — словоцентричная страна»”»

  1. Суровая Эстетка:

    Михаил, я сама более чем успешно защитила диплом, темой которого стал Ваш роман «Библиотекарь». Просто было интересно узнать отношение к анализу Ваших произведений филологами. Спасибо за ответ.

  2. [...] Коновалова, участвовавшая в составлении вопросов для интервью с Михаилом Елизаровым, защищала свой диплом по творчеству писателя. [...]

Добавить комментарий


4 − = два