Михаил Липскеров «Весь этот Рок-н-ролл»

В ноябре 2013 года в издательстве «АСТ» выходит книга Михаила Липскерова «Весь этот Рок-н-ролл».  Публикуем главу из романа. Если она вам понравится, не забывайте благодарить автора, нажимая кнопку «Благодарю» на его странице

Посвящается Михаилу Липскерову

 От автора

Настоящая книга написана по мотивам реальных событий. Не происходивших в действительности. Суть их крайне неясна. Последовательность отсутствует вовсе. Причинно-следственные связи, а попросту — детерминизм, разрушены. В общем, нарратив рядом не лежал, а если и лежал, то данным сочинением растоптан и смазан.

Для того чтобы не нанести моральный ущерб истинным героям и не налететь из-за этого на башли, имена, отчества и фамилии героев заменены на первые попавшиеся имена, отчества и фамилии. Автор приносит глубочайшие извинения кому- либо, если имена, отчества и фамилии героев по случайному совпадению совпадут с именами, отчествами и фамилиями кого-либо.

Автор, Липскеров Михаил Федорович, приносит глубочайшую благодарность автору Липскерову Михаилу Федоровичу, без которого эта книга не была бы написана. Оба вышеназванных персонажа приносят более чем глубочайшую благодарность редактору Марине Тимониной за труд, вложенный в редактирование этой книги, по сравнению с которым труд, вложенный в написание этой книги и в строительство железной дороги («страшно громаден») в поэме незабвенного Н.А. Некрасова «Железная дорога», — «Игра в бисер» незабвенного Германа Гессе.

Не судите строго. «Ибо какой мерой судите, такой и вас судить будут» (Незабвенный Иисус Христос).

Всех целую.

 

ЛИНИЯ ЛИПСКЕРОВА

— А скажите-ка мне, любезнейший Михаил Федорович, когда в последний раз вы просыпались счастливым?

Сергей Владимирович посмотрел на меня острым взглядом левого глаза, в то время как взгляд правого ясно дал понять, что никакого счастья в последние годы при просыпании у меня не было; ибо какое может быть счастье у сильно отметеленного дурными привычками пожилого, косящего под интеллигента, интеллектуала, не сильно далекого полета и сомнительного по части нравственности пошиба? А все потому, что этот глаз принадлежал неврологу, которого я обозвал Сергеем Владимировичем. Ибо настоящее имя его столь тяжело произносимо, что язык, не надрессированный в произнесении скороговорок, выговорить его не в состоянии. А если и в состоянии, то это свидетельствует о глубокой патологии голосовых связок произносящего. Потому что здоровый человек выговорить сразу Либенштохзен Момштейнбраушпильевич не в силах из-за человеческого устройства ротовой полости рта. А если и сможет, то не сможет уже ничего другого. И навсегда погибнет для общества из-за навязчивой идеи — не забыть ненароком Либенштохзен Момштейнбраушпильевич. Он будет неожиданно вскрикивать это имя на приеме у президента по случаю вручения Государственной премии в области рэпа, и премию получит досрочно убитый Тупак Шакур; при финале интимного свидания с девушкой Люсей… а если интимное свидание проходит с юно- шей Геной, то это уже ни в какие ворота! «У тебя другой! Ты любишь его! Чем он лучше меня?..»; и его изобьет бармен Глеб за слова Либенштохзен Момштейнбраушпильевич со льдом и вишенкой. Разлибенштохзеновить, но не момштейнбраушпиливать.

Потому и Сергей Владимирович.

— А было это в два часа ночи двадцатого августа две тысячи четвертого года. Когда я мутно проснулся и повернул голову налево. И увидел, что в изголовье стоит стакан, а в нем — двести граммов Ее и кусочек сахара-рафинада. И вот этот момент — от просыпания до осознания — и был чистейшей воды счастьем.

Насколько чистой может быть вода в столице нашей родины городе Замудонске.

— А потом?

— Потом жизнь завертелась колесом, которое в конце концов докатилось до реанимации одного нарицательного приюта душ, потерявших свою первоначальную конфигурацию.

— Это я знаю от Андрея Аркадьевича Курехина. { Имя и отчество настоящие, фамилия закодирована.}

— А там вы спали?

— Если б спал! — неожиданно взъярился я. — Хрен бы я оттуда вышел! Я хочу спать! Спать, спать, спать…

Я хочу спать, ты хочешь спать, он/она хочет спать, но заснуть не могут… И ночи мои пусты и одиноки. И печаль моя не светла. Ой, как не светла.

— А скажите мне, Михаил Федорович, какие снотворные вы принимали на протяжении вашей жизни? Я задумался… Я знавал и даже был в близких отношениях с транквилизаторами, нейролептиками, просто снотворными разных калибров и разной убойной силы. Насосавшись колес, я часами наблюдал за жизнью гуппи и вуалехвостов в близстоявшем аквариуме, но не спал. На меня не могли наглядеться лечащие врачи психиатрического состояния души. Я был тот человек, которому не помогало ничего. Нет, кое-что все-таки — да, но это уж такой компот, что страдающие бессонницей невысокого пошиба, жалкие ничтожные люди, коих тринадцать на дюжину, умирали сразу, раз и навсегда, бесповоротно и, конечно же, на хрен. Но врачи психиатрического состояния души его не прописывали. Потому что неизвестно — человек уснет или помрет. Под влиянием этого компота он может дойти до самой крайней крайности: реализовать Эдипов комплекс, выйти на Красную площадь с чтением работы Владимира Ильича Ленина «Государство и революция» или отправиться на защиту Белого дома в августе семьдесят пятого года. А один неустойчивый чувак после компота заснуть заснул, но проснулся, перерезанный пилой то ли Алана Эдгара По, то ли Франца Кафки. Захотел встать, но не смог. Произошло раздвоение личности — верх хотел, а низ не мог. Он не привык вставать без команды сверху. Буквально ни шагу не мог ступить. Ни шагу вперед, ни два назад. Предтеча вертикали власти. И гребаная клятва Гиппократа типа не навреди. Но я этой клятвой не связан.

Так вот, что это за компот. Даю рецепт для нуждающихся, когда уж совсем… Потому что стараниями нашего Минздравсоцразвития самый простенький яд скоро будет продаваться по рецептам, а «Алжирское» будут гнать через Памир на ослах, и отравиться им по полной программе смогут только очень богатые декаденты. Значит, так. По раннему утру, отойдя от бессонницы, почистите зубы. Есть такие губки для чистки зубов, которые впитывают до трехсот граммов «Каберне» и двухсот восьмидесяти граммов «Совиньона» (из-за разной плотности этих чистящих средств). Рот после чистки не споласкивать. Затем позавтракать чем-то диетическим. Например, выдохшимся «Жигулевским» и забродившим обезжиренным творогом. И только потом выйти на улицу, чтобы купить две (но лучше три) бутылки водки и несколько бульонных кубиков, и на этих компонентах додержаться до ночи. В это время как раз укладывается 8,2 просмотра видеокассеты с фильмом Алана Паркера «Стена» на музыку психоделической группы «Пинк Флойд». (Со времени, когда вышел фильм, я ее смотрел тысячу восемьсот тридцать пять раз.) И когда ночь придет на мягких лапах, задышит, как медведь, вы принимаете две таблетки леривона и две таблетки клонозепама, запиваете гладким стаканом водки и уходите в нети. Чтобы в два часа ночи проснуться, глянуть на пол у изголовья и почувствовать себя счастливым.

— Да, — сказал невролог Сергей Владимирович, насосавшийся этой историей, — терапия вам уже не поможет. Сейчас подумаем… Не откажите в любезности. Скажите три раза подряд: «Спать, вам хочется спать».

Много я встречал в своей жизни психологов, психиатров, психотерапевтов и прекрасно знаю, что они, вопреки массовому мнению не шибко просвещенной общественности, дурно воспитанной на эстрадных миниатюрах «Психиатр — псих», вполне адекватные люди, и их вполне можно принять за обычных преподавателей марксистско-ленинской

эстетики, но Сергей Владимирович показался мне вошедшим в образ артиста эстрады Коми-Замудонской филармонии. Ну раз человек, и не просто человек, а врач, просит…

— Спать, вам хочется спать. Спать, вам хочется спать. Спать, вам хочется спать…

Чувак остекленел!!! Взгляд у него стал пустым до затылка. Но эта пустота заполнила весь кабинет, проникла сквозь стену больницы на улицу Стромынка, подрезала БМВ Смогляка, видного деятеля медведковских, в результате чего он врезался в «Ауди» Дурняка, видного деятеля гольяновских, и оба погибли. (На сходке в кафе «Ромашка» в Сокольниках было решено, что все катраны переходят под контроль Гиви Замоскворецкого.) Далее пустота глаз охватила гастроном у Семеновской, слизнула продуктовый товар, оставив лишь пачки «Жира животного», образующие красивую надпись «Слава КПСС». Потом через Курский повернула к центру и на Садовую, где сквозь редкий поток «Побед» и «Москвичей» проскальзывала еще более редкая новорожденная «Волга». А дальше пустота зацепила «дело врачей», салют Победы… И остановилась на каком-то зыбко дождливом полустанке, которому не положено было иметь даже маленького, но собственного имени…

И пустота замерла в отсеке пульмановского вагона в октябре сорок первого года. Я плакал. Мама выпростала грудь и сунула коллекционный сосок мне в рот.

Население отсека по душевной возможности отвернулось. Я сосал молоко моей мамы, и в это время раздался паровозный гудок. Я отвалился от груди и заснул…

— Вот! — заорал невролог. — Вот оно! Вам не помогут никакие лекарства.

— А как же?..

— Вам поможет вкус молока вашей мамы в сочетании с паровозным гудком. И тогда вы заснете без всяких лекарств и алкоголя. Ищите и обрящете. С вас три тысячи. — И Либенштохзен Момштейнбраушпильевич улыбнулся.

Я вышел на улицу Стромынка в бескрайнем затруднении (или крайнем?). Вечно у меня с русским языком проблемы. А с каким языком у меня нет проблем? Ни с каким. Потому что я их не знаю. И опять — проблема. Почему с тем, чего не знаешь, нет проблем, а с тем, что с молоком матери… Кстати, молоко моей матери… и паровозный гудок… Где в нашей громадной стране найти паровоз? «Сапсаны» переехали истончившуюся нить жизни паровозов. И жизнь человеческая стала беднее. Потому что, случись гражданская война, не на чем будет проехать Бумбарашу с песней «Наплевать, наплевать, надоело воевать». А ежели, не дай бог, Отечественная, то на чем подъедут к Белорусскому вокзалу победители? И уже позже, в пятьдесят седьмом, какая задохлая «кукушка» повезет меня от Кавголова к Приозерску? Как сейчас ее помню — кашляющую, пердящую, с пропитым гудком. А какого хрена я ехал в Приозерск — напрочь! Вот так вот и вышло. Средство оказалось главнее цели.

Простите, это вы сказали?.. Нет-нет, большое спасибо. Нынче это — большая редкость, чтобы вот так вот запросто кто-то совершенно посторонний без спроса всосался в твои мозги и все разобъяснил простым незамысловатым слогом. Может быть, вы под- скажете, где… Ах, и это вы знаете? Вудсток? Замудонск-Тверской губернии? Это же надо!!! В море-окияне среди могучих дубрав, каким чудным языком изъясняетесь, сударь, что слева-справа, выше-ниже по носу корабля Садко, который, как хрен в шахне, болтается по волнам, такие слова, сударь, ах да, конечно, из песни слов не выкинешь, находится остров Буян, крайне интересно, и что на острове Буяне, понял, часовенка благоверного князя Гвидона… Камень Алатырь? А на кой? Исполняющий желания?.. Где же вы, сударь?.. И кто же вы, сударь?.. Нет как нет… Только штопает рядышком бесконечно примитивная, не заслуживающая даже простенькой метафоры трехногая собачонка. А потом вдруг, без видимых причин со стороны моей ноги, взлетает и растворяется в воздусях, пролаяв на прощание: — Езжай в Вудсток Замудонск-Тверской губернии, чувак!

А уж это, ребята, закон. Поверьте мне. Если трехногая собака, растворяясь в воздусях, велит вам езжать в Вудсток Замудонск-Тверской, то езжайте.

Трехногие, растворяющиеся в воздусях собаки знают, что лают. Отрубленные ноги придают мудрости.

В отличие от голов.

Я пошел домой, взял все деньги — не жене ж оставлять? Котлеты на ужин и геркулес на завтрак есть, а завтра уже и пенсион принесут. Обоих. Так что ей хватит, пока я…

«Полетим, полетим, полетим, ох, не скоро теперь мы к своим, ты да я, как один, как один, полетим, полетим, полетим…» (в исполнении Графа Хортицы, человека необузданной натуры, написателя слов, напевателя песен, очеркиста очерков, диджея незабвенной радиостанции «Трансильвания»).

ЛИНИЯ ДЖЕМА МОРРИСОНА

— Ну не?!… Это же… нет слов!.. Выходишь утром, во все лицо улыбаясь окружающей действительности, а эта самая действительность вместо ответной улыбки плюет в тебя сопливым недоношенным дождем. И тут же лезет мысль, причем сразу глобальная, без начального легкого сожаления, что ах, вот как неудачно день начинается, ну это ничего, может, развиднеется (вековая народная мечта — а может, развиднеется). Нет. Такой толерантности к погоде у меня нет как нет. Сразу на поверхность вяло колышащегося мозга всплывает мысль, совершенно невозможная, неуместная и не созвучная дождю. Настолько вшивому, что просто моветонно реагировать на него суицидальным текстом: «Ах, зачем я на свет народился, ах, зачем меня мать родила». А вот такой вот фольклорный текст у меня в голове и всплыл. Хотя я этого не хотел. Всплыло что-то подсознательное, мгновенно задавленное индивидуальным бессознательным, вербально выраженным словами: «А пошло бы все на обсценное». Совершеннейшая дичь, скажете вы, и будете правы. Но я — не вы, я живу в своем мире, который давит на меня со всех сторон: от головы до тощего филея с продолжением на ноги и даже на асфальт, или что там еще под ногами.

Но если быть честным до конца, такое же непротивление у меня вызывает любая погода. Мягкое солнышко (само это уменьшительное словцо вызывает желудочные спазмы), легкий ветерок (кишечные спазмы), снег в рапиде, свежесть осеннего листа и прочая лирическая поэзность заставляют задуматься: а не тесно ли нам с этим миром вдвоем? Не лишний ли кто-то из нас?..

Меня зовут Джем Моррисон. Я иду на вокзал, где должен быть в девятнадцать часов. До этого мне еще надо кое-куда зайти, правда, пока не знаю, куда, но надо. Потому и вышел в эту непрохожую погоду так рано или, выражаясь мелкометафорически, ни свет ни заря.

И куда, сударь мой, идти интеллигенту средней руки (определение, вызывающее у меня некоторое неудобство при его применении, так как, будучи человеком достаточно дотошным и чутким до всякой мелочи и неопределенности, не могу найти на своем теле достойного места для третьей (средней) руки.

Так, на мой взгляд, мучились русские князья перед битвами меж собой или, что случалось реже, против общего врага. Всегда были полки правой и левой руки. А по центру был главный. А не средней руки.

И еще был засадный полк. Возможно, до этого назывался полком третьей руки. Все может быть. Опять — неопределенность. А я этого не люблю, поэтому определение «интеллигент средней руки» снимаю. Ввожу определение «советский интеллигент». Тут уже все сразу становится ясно). Итак, сударь мой, куда идти советскому интеллигенту технического содержания на «ни свете ни заре»? Вы не можете мне подсказать?

Скажите, пожалуйста, а зачем вы вообще идете рядом со мной?.. Стоп. У меня закрадывается подозрение, что это вы стояли в очереди в уборную перед Дженнифер Лопесовной. Хотя сначала стояли сзади. А я не помню случая, чтобы Дженнифер Лопесовна кого-нибудь пропустила вперед себя. И еще вспоминаю, что в уборную вы не пошли, а сразу как-то необязательно ополоснули лицо. Что вызвало у меня некоторые вопросы. Почему вы ополоснули лицо не под краном, к которому не было очереди, а из бака на плите, в котором кипятила белье тетка Кейт в качестве подработки к своему скудному заработку в сорок два рубля? И почему кипяток не оставил следов на вашем лице? Хотя нет, вы стали выглядеть несколько моложе. И шесть старых пар бумазейных кальсон в баке превратились в новехонькие батистовые рубашки с пластронами, ровно вы какой-нибудь Конек-Горбунок. В одной из них я сейчас и иду. Иду на вокзал. На какой, не знаю. В моем родном Замудонске-Столичном одиннадцать вокзалов, разбросанных по всему городу так, чтобы обеспечить более-менее одинаковую криминальную обстановку. Так что к девятнадцати часам я должен определиться, на какой вокзал я должен прийти, чтобы… Чтобы «что»? Вы не хотите прояснить обстановку сейчас, дорогой мой незнакомец? Чтобы мне не болтаться попусту в поисках приключений на свой, как я уже имел честь сообщать, хилый филей… Все! Поднимаю руки. Человеку… да, если вас не затруднит, вы — человек?.. Ну, не буду затрагивать нескромные вопросы. Человек, обеспечивший меня батистовой рубашкой с пластронами, имеет право иметь (нехорошо как-то «имеет право иметь») свои маленькие тайны.

Вы полагаете, что восемь часов утра — достаточно пристойное время, чтобы позавтракать в неоткрывшемся ресторане «Актер Актерыч»?.. Меня пускали туда, хотя актером я не был, но папеньку моего знали отменно и держали меня за его преемника. Ну, раз Якоб Дэниэлович спешит к нам, свой вопрос я ставить на голосование не буду. О! Не помню случая, чтобы в «Актер Актерыче» подавали яйца всмятку. Правда, не помню, чтобы их кто-нибудь просил. А уж геркулесовая каша — это совсем Беккет. Или Ионеско. Тихо, чу, молчок. Оттепель оттепелью, а такие слова вслух пока не произносятся. А вы, сударь, ничего не будете?.. Нет-нет, я понимаю. Человеку, умывшемуся из бака с кипятком и одевшему меня в батистовую рубашку с пластронами, предлагать что-то меньше зернистой икры на маленьком поджаренном кусочке белого батона из Филипповского как-то неудобно. Нет-нет, не предлагайте. Боюсь, что икра мне понравится, а она мне — не по карману. Благодарю вас.

И куда мы сейчас идем? Вы не можете сказать о конечной цели моего путешествия? Я не имею в виду один из одиннадцати вокзалов, я говорю об отдаленной перспективе. Не бесконечно отдаленной, конечно, а в каких-нибудь достаточно ощутимых пределах. Чтобы успеть к авансу. А то, знаете ли, я не верю, что меня каждое утро будут одевать в свежую батистовую рубашку с пластронами и предлагать зернистую икру в ресторане «Актер Актерыч». Есть у меня в этом кой-какие сомнения. Так что хотелось бы к авансу успеть. И чтобы не очень долго. А то на работе могут превратно понять. Конечно, у нас сейчас не сталинские времена, чтобы за опоздание или прогул сразу-прямо по тундре, но кое-какие строгости сохранились. Крайне портящие трудовую книжку и осложняющие дальнейшее продвижение по службе. Понял. Если мне вдруг понадобится, то чтобы не… Понял, сегодня в девять утра я буду на вверенном мне месте мнс в НИИ ВМААКС.

{Должен заметить, что расшифровкой аббревиатуры ВМААКС занимались лучшие умы Академии наук СССР, но так ничего и не смогли сделать. На этом деле сотни диссертаций защитили. В ранние времена ведомство Лоуренса Пабловича в поисках расшифровки добралось до Лос-Аламоса. Но ни Оппенгеймер, ни Поллард, ни еще кто в Лос-Аламосе об ВМААКСе ничего не слышали. И вместо расшифровки ВМААКСа приволокли чертежи атомной бомбы. Не с пустыми же руками возвращаться. Пришлось нашей науке самой прокладывать путь. И на этом пути неведомо как родилась идея синхрофазотрона в Обнинске, про- изошло самопроизвольное рождение сто шестьдесят второго элемента таблицы Менделеева, названного по неожиданности появления поллюцием, и был открыт способ выработки сыра «Русский камамбер». Но о расшифровке аббревиатуры ВМААКС так ничего и не узнали.}

Я вам уже говорил, что времена не сталинские, но совесть все же надо иметь, имея в виду (опять какое-то словесное шуршание «иметь, имея в виду», ну да…) возможности карьерного роста… Нет, конечно, интересно было бы узнать отдаленное будущее, но до известных пределов. Знаете ли, в проживании жизни должна быть интрига. А то как-то будет скучновато. Нет, конечно, если есть какая-то вариативность… что в тридцатник я буду старшим научным сотрудником или старшим тренером сборной СССР по деберцу… если я сам буду выбирать, то… В общем, ну хоть какое- то право выбора должно быть, но не настолько, чтобы он был беспредельным, а в рамках приличия. А то я услышал от одного приличного вроде бы человека, имя только помню, Михаил Федорович, что «свобода выбора» — это главное. Не знаю, где он сейчас, сидит, наверное. По осознанной необходимости для общества. Знаете такого? Ну да ладно, только не говорите, что я вам о нем говорил. А то оттепель оттепелью, но уже не совсем, какой-то уже шестьдесят шестой год, чать, и места, не столь отдаленные, еще никто не отменял. Так что, сударь, вы можете предложить мне в будущем разной отдаленности от завтрака в неоткрывшемся ресторане «Актер Актерыч»?.. Угу, должен до девятнадцати часов отдать материальные и моральные долги? Я готов, но хотелось бы знать кредиторов. Перелистать записную книжку моей памяти (так себе метафора, но она живет внутри меня, выползать на поверхность не собирается, так что вряд ли кто поморщится, встретив ее на жизненном пути) и отправиться по Замудонску в поисках того, кому я… а это по книжке мы и определим. И из Замудонска-Столичного придется выехать?.. Ну конечно, придется. Иначе зачем мне надо быть к девятнадцати часам на одном из одиннадцати вокзалов порта семи морей? Можно ошизеть от сочетания «вокзалы порта». Но это не единственное гусиное перышко, способное защекотать нашу (мою) жизнь до состояния пациента Института имени Сербского. Сколько их, этих перьев, способных не то что пощекотать, а до крови исцарапать нашу (мою) жизнь, чтобы держать нас (меня) в рамках сдержанного неудовольствия и дозволенного покусывания за икры в отдельно взятой кухне в одной отдельно взятой коммунальной квартире.  { Ничего выстроилась фраза. В рамках «никто не придерется».}

Итак, куда ведут записи в моей записной книжке?.. Так, сударь, это не моя записная книжка. Тут нет ни одной записи. Только картинки. Мне абсолютно неизвестные. Нет, есть какие-то, отдаленно что-то напоминающие. И все это двигается, двигается, двигается… И я там… двигаюсь, двигаюсь, двигаюсь… Это что ж получается? Мне придется расплачиваться не только за прошлые?.. Понял, сударь. За будущие. И что у нас в конце? Где могилка моя? О! Вудсток Замудонск-Тверской области.

Вы оставляете меня, сударь?.. Ну спасибо, что не навсегда… А то боюсь, что при болтании в прошлых и будущих временах для расплаты за прошлые и, как я понимаю, будущие грехи у меня могут возникнуть некоторые проблемы, которые я не смогу разрешить без вашей помощи. Разрешится там? На острове Буяне? У камня Алатырь? Исполняет желания?

Искупление. Да какое искупление, когда я относительно пристойно прожил свои двадцать семь лет? Но раз труба зовет, то я уже в пути. Как вы сказали?.. Кому при встрече?.. Керту Кобейну?.. Всенепременно… До встречи, сударь… Как же это вы — на трех ногах?.. Летать?.. Не трудно собаке?.. В дождь?.. Который так и сочится, так и сочится из неплотно закрытого облаками неба. И кто такой этот Керт Кобейн?

 

 ЛИНИЯ КЕРТА КОБЕЙНА

  Студент пятого курса замудонск-зауральского филиала Замудонск-Столичного Института цветных металлов и золота Керт Кобейн вышел из однокомнатной квартиры № 26 дома № 17 кор. 1 панельного типа, которую он снимал на пару с одногруппником Игги Попом. Ночью они славно погудели с Тинкой и Брит из параллельной группы, и Керт ощущал какую-то воздушность в ногах и какую-то опустошенность между ними. Нет, все, что нужно, оставалось на месте, но было совершенно неспособно к каким-либо действиям, за исключением самого примитивного естественного отправления. И Керт этим положением был совершенно удовлетворен. Девчонки и Игги еще спали в примитивном значении этого слова, а Керт был вынужден выбраться в мокрое утро, на покрытый лужами асфальт, под мелкоморосящее небо. Но какая погода есть, то такая и есть. И глупо возмущаться на погоду, которая от твоего возмущения не изменится ни на йоту. Возмущаться можно людьми, на которых можно воздействовать и тем самым изменять порядок вещей или хотя бы пытаться это сделать. Так что Керт посмотрел на асфальт, на небо и закурил. Не успел он как следует затянуться, как на раскаленный конец сигареты капнула махонькая дождиная капля, и затяжка не состоялась. Керт посмотрел на сигарету, на небо… Хотел было возмутиться или выругаться в конце концов, но вовремя вспомнил, что бессмысленно возмущаться дождем и материться в адрес дождевой капли, которая, кстати, была настолько мала, что при соприкосновении с горящим концом сигареты погибла, превратилась в пар, не пройдя жизненный путь до конца, то есть до асфальта. Хотя, возможно, ее пар снова поднимется в небо и превратится в полноценную дождинку, которая в финале все-таки доберется до земли, а там, сливаясь с другими каплями в различного состояния водные потоки, доберется до Мирового океана и станет полноценным участником процесса беконечной реинкарнации природы.

Так что Керт, выяснив, что сигарета не окончательно умерла вместе с дождинкой, прикурил ее снова и наклонил голову, чтобы козырек бейсболки закрыл доступ очередной мокрой смертнице к горящему концу сигареты. И двинулся вперед. («Вперед» — лишнее слово. А куда еще двигаться? Не назад же в квартиру, где досыпают в примитивном смысле этого слова Игги, Тинка и Брит и откуда он вышел совершенно не для того, чтобы вернуться.) Так что он шел куда-то в надежде, потому что без надежды идти куда-то никакого практического смысла нет. А вышел он так рано потому, что… мало ли что. Лучше раньше, чем никому.

А на дворе у нас, господа, стояли времена тухлые, но веселые. Вот и водка подешевела до 4.70, а народишко, конечно, хоть свою благодарность и выразил, но какое-никакое неудовольствие своей жизнью затаил. И Керт, будучи частицей этого самого народа, который тихо-мирно вымирал в его родной Замудоньевке Замудонского района Замудонской области, а также и в нынешней среде его обитания Замудонск-Зауральском, это неудовольствие в себе ощущал и по пьяному или похмельному делу мог отчаянно выразить. В виде свиста на комсомольском собрании или, того страшнее, оприходования дочки факультетского парторга, а потом отказа от ребенка, мотивируя его тем, что в ту пьяную ночь он был третьим, его посильное участие в оприходовании дочки факультетского парторга не носило социального протеста и не выражало завуалированного требования отказа от шестой статьи Конституции. А также тем, что его пистон дочке факультетского парторга ни в каких мерах не содержал выпада в адрес партии, с которой он, как яркий представитель народа, был един, учитывая, что вторым на дочке факультетского парторга был кандидат в члены КПСС. Так что, слезно покаявшись на комсомольском собрании, в глубине души Керт был рад, что какой-никакой моральный урон он системе нанес. Но по сравнению с неким Михаилом Федоровичем, который когда-то учился в Замудонск-Столичном головном институте, а потом играл в артиста эстрады, кертовский вклад в диссидентское движение был ничтожен. Этот Михаил Федорович, а также его собратья по эстрадному движению перетрахали такое количество дочерей секретарей райкомов, горкомов и обкомов от первого до третьего, что Советский Союз давно должен был бы рухнуть. А он стоит, как член того малого на Шикотане в шестьдесят втором году, которого снасильничали восемнадцать крабораздельщиц, предварительно перетянув ему яйца суровой ниткой. Так что употребление дочерей партийных работников в половых целях и их шалавская натура никоим образом не подкосили могущество державы и никоим образом не могли нанести урон светлому облику партии, на которую народ и без того давно положил с прицепом. И вот Керт Кобейн-младший шел под навязчивым дождем по Замудонск-Зауральскому. Где учился в Институте цветных металлов и золота. Почему мы говорим «Керт Кобейн-младший»? А потому, что если есть Кобейн-младший, то обязательно есть (или был) Кобейн-старший. Хотя… Нет, точно отцом Керта был Кобейн-старший. Потому что в их Замудоньевке нравы были строгие. И если мужская часть могла еще слегка погуливать при поездке, скажем, на элеватор или в райцентр за покупкой новой телогрейки или штанов, то женщины — ни-ни. Потому что после работы в колхозе и по хозяйству ноги раздвигались только при полном напряжении сил. И только для того, чтобы понести очередного Кобейна. А из-за отсутствия в селе фельдшера народившиеся Кобейны вымирали как в царское время, и выжил только Керт, который, на удивление всей Замудоньевке, вырос самородком — не в смысле, что родился сам собой, а в смысле Ломоносова: закончил десятилетку, работал по сельскому хозяйству сельским хозяйственником, а потом ушел с сельскохозяйственным обозом в Институт цветных металлов и золота Замудонск-Зауральского. Другого не было.

Куда же он шел теперь, типа сейчас? И зачем? А все дело в том, что во время групповых забав в  однокомнатной квартире панельного дома, которую Керт снимал на пару с Игги Попом, при пересменке с Тинки на Брит он с удивлением увидел на Брит совершенно постороннего человека, который за квартиру не платил, вина не покупал и прав на использование Брит в целях достижения оргазма не имел. Решительно никаких. Керт тихо остолбенел. И как не остолбенеть, если пять секунд назад на Брит был Игги Поп, а сейчас ритмично вздымалась и опускfлась, как морская волна, совершенно посторонняя задница. Единственной отличительной чертой которой была вопиющая наглость.

Внезапно этот человек встал, натянул вызывающе белые трусы Тweest, еще более наглые — белые же! — джинсы Lee. И несусветно наглую майку Univеrsitet (нет необходимости сообщать, что майка также была белой), которая еще ни разу в жизни не прошла дефлорацию стиральной машиной.

«Это Он», — уверенно подумал Керт, хотя до появления в его жизни голой работающей задницы ни о каком Нем слыхом не слыхивал, видом не видывал, думой не думывал.

— Ты что ж, сучка, — обратился Керт к Брит с увещеванием, — не успела, как тут же…

— Это же Он! — даже удивилась Брит. — Вон, и Тинка уже…

Керт остолбенел. С Тинки на него смотрела задница Его.

«Близнецы, что ли», — подумал про задницы Керт.

— Не-а, не-а, не-а, — ответила из-под задницы Тинка. — Он — один.

Керт банально протер глаза. Рядом с ним стоял вполне себе одетый Он. Керт перевел глаза на Тинку.

Тинка лежала на спине с закрытыми глазами, довольно дыша, а рядом на стуле недоуменно смотрел на сильно эррегированный фаллос Игги Поп. Пытаясь осмыслить, как это Тинка уже кончила, а он еще даже и не начинал. А потом улыбнулся, будто что-то сообразив:

— Ну как же… Он!.. — и вышел в окно.

(Через два месяца Игги Поп из замудонск-заураль- ского филиала Замудонск-Столичного Института цветных металлов и золота был отчислен. По случаю полного исчезновения. С концами. А Тинка и Брит ушли в монастырь блаженной Лили Брик.) Он подмигнул Керту и тоже вышел в окно. Но Его из замудонск-зауральского филиала не отчислили. Потому что Он в нем не числился. А где Он числился, чтобы, кобеля эдакого, исключить к такой-то матери, в Советском Союзе не нашли. Нашли в каких-то берестяных грамотах, что какой-то Он, по документам проходящий как Михаил Федорович Липскеров, якобы закончил Замудонск-Столичный Институт цветных металлов и золота им. М.И. Калинина вроде бы в тысяча девятьсот шестьдесят первом году. Но времена давние, глухие, старожильские… А может, их вообще не существовало. Сами знаете, сколько на рынке антиквариата поддельных берестяных грамот ходит. Один поц (член (хрен)) надыбал берестяную грамоту, по которой он был сыном Ивана Третьего и Надежды Константиновны Крупской. И подписана эта грамотка была св. Кириллом и св. Мефодием. И печать соответствующая: «Врач-дерматолог Кушнир Брайан Адамсович». Так что я бы не стал доверять грамотке об окончании Липскеровым Михаилом Федоровичем вышеупомянутого института. Да и сам  этот институт — вещь сомнительная. Но! Некая мистическая связь «между» и «между» намечается. Ну да бог с ним, с Ним. Но вот Керта Кобейна, студента, Он чем-то взволновал. И Керт вышел на улицу с тем, чтобы где-нибудь отыскать этого Его и задать Ему вопрос… А в том, какой вопрос он должен Ему задать, и заключался смысл поисков Кертом Кобейном Михаила Федоровича. Но куда он должен идти за этой тайной, Керт не имел ни малейшего понятия. Он посмотрел прямо, потом налево, потом направо. А назад смотреть не стал. Чего туда смотреть? Когда и так ясно, что там лежат обесточенные Тинка и Брит. И Керт снова посмотрел направо. И кто-то очень участливый приветливо сказал ему: «Тепло». И Керт пошел направо. Туда, куда полетел трехногий пес.

 

ЛИНИЯ ДЖЕММИ ХЕНДРИКСА

— Мамой клянусь! Не трогал я его, брат! Я сидел себе тихо! Один! С Сэмом. С Бобом. С Чаком. С Вайс Ти. И больше никого! Только замудонск-мартановский «Спартак». Разговаривали. Культурно. Тихо. И ни-ни! Ну травки немного было. А так, кроме текилы, бренди, виски и пива, ничего. И мы разговаривали. Культурно. Тихо. И тут он подходит ко мне и так нагло, настырно, веришь, брат, я его за это готов был убить, говорит:

— Брат, зачем ты стрелял в меня, брат?

И кровью в меня плюет, брат.

— Какой я тебе брат, — культурно отвечаю я ему, — я твоей мамы рот тихти-пихти. И тебя в жопу тихти-пихти, если ты еще раз в меня своей кровью плюнешь.

А он опять:

— Зачем ты стрелял в меня, брат?

И опять кровью в меня плюет, брат. Ну, я обиделся. Но — культурно. Мы ж, брат, культурные люди. Сэм, Боб, Чак, Вайс-Ти. Весь замудонск-мартановский «Спартак».

— Если ты еще раз в меня кровью плюнешь, баран, то не только я, но и Сэм, Боб, Чак, Вайс-Ти и весь замудонск-мартановский «Спартак» тебя в жопу тихти-пихти. А шестой номер Сидни так засадит, что у тебя изо рта писать будет. Ты меня понял, баран, брат?

А он опять свое:

— Зачем ты в меня стрелял, брат?

Кровью, правда, не плюнул. Кончилась. Ну я успокоился. И тут, брат, Чак, брат мой, склонился над трупом и сказал:

— Не стрелял он в тебя, брат. Он в Бинга стрелял. За то, что тот ему пас не дал. Когда с замудонск-буйнакским «Буревестником» на кубок играли. Так что извини, брат. Джемми, когда он ширнется под косячок и пиво, обычно не промахивается. Коньяк, текила, виски не считаются. А вот остывший пити… Он кого угодно. Ну, Джемми и разнервничался очень. Вот он в Бинга и стрелял. А ты просто под руку попал.

Под левую. С правой-то он Бинга зацепил… Извини, брат. Упокой Аллах твою душу.

Хорошо сказал Чак. Так, брат, в наше время уже никто говорить не может. Я бы этого барана кастрировал. Если бы вы видели его яйца! Мамой клянусь, каждое с голову ребенка из английской спецшколы. Таким яйцам в хаше цены нет, брат. Что ты поперхнулся, брат, что ты кашляешь, брат? Вот водочкой запей, брат. Почему грех? Какой грех? Грех такой хаш без водочки есть! Мне этого Аллах не говорил. Тебе он это говорил? Не говорил. Братья, кому из вас Аллах что-нибудь говорил насчет водочки?.. Не говорил?.. Может, намекал?.. Когда ты хаш ешь, намекал, что, мол… Как тебя там, брат, в углу зала звать? Хайнс? Вот скажи, брат мой Хайнс, тебе Аллах что-нибудь там о хаше с водкой намекал?.. Или там подмигивал?.. Мол, Хайнс, мешать хаш с водкой… Мясное с молочным… Ты не скрывай, здесь все свои, тебе что-нибудь Аллах намекал? Ты вообще когда его в последний раз видел?.. Вообще не видел?! Вот, брат, что я тебе гово- рил! Хайнс, брат мой в углу зала, Аллаха не видел. Я Аллаха не видел. Ты, брат, Аллаха не видел… Так как он мог нам насчет водки сказать? Он что, радио?.. Нет. Так что, брат, спокойно запей хаш водкой. Ну ладно, не попадешь ты в рай… Ладно, не будет тебе семидесяти девственниц. Скажи мне, брат, что, на земле девственницы кончились? Зайди в пятый класс школы около базара, там еще русские девочки остались. Которым уехать некуда, и бери!.. Вот у нас Берри, брат мой, оттуда девочку взял. Нет, не женить- ся, он еще молодой, пятнадцать лет, жениться… Он еще никого не убил. Тихти-пихти — да… Потому что сколько можно дрочить? В селе ни одного порно не осталось, чтобы как следует подрочить… Ты, брат, хаш ешь да водочкой запивай. Вот Берри русскую девочку в село и привез. Он, как в старые времена, ее украл. Абрек! Но, брат, Берри — человек общественный, он не то чтобы только самому. Он всех ребят молодых позвал. Берите! Я не жадный. Если кому надо, я еще с гор спущусь. В Россию. Там в школах много русских девочек. Широкой души человек. Русские, брат, я тебе скажу, и не народ вовсе. Никто за эту девочку не отомстил. Потому что понятия о чести нет. Семьи нет, стариков не уважают. А девочку эту русскую потом дальше в горы подняли. Выпьем, брат, за ее здоровье. Да ты хаш ешь. А ты сам, брат, кто будешь? Вроде черный, вроде похож на наших… Только взгляд у тебя какой-то чужой. Брат! Да у тебя же взгляда нет! Ты же сквозь меня… Кто ты, брат?.. Зачем ты нож вынул, брат?.. Нет, штаны я не буду снимать… Хоть режь, не буду!.. Брат, ты ж меня порезал… Ну-ну-ну, снял… Зачем тебе мои яйца, брат?.. Тебе что, мало хаша?.. Так скажи, мы сейчас шашлык закажем… Что хочешь закажем…

Ох, брат, больно ты мне сделал, брат… Куда я без яиц?.. Что я при штрафном ударе буду прикрывать?.. Да, брат, прости, брат, слушаю, брат, что скажешь, брат, то и сделаю, брат, Замудонск-Тверская область, брат, а зачем, брат, ой, больно, брат… У-у-у-у-у.

Куда ты мои яйца бросил, брат?.. У-у-у-у… В Россию?.. Вудсток?.. А какой там футбольный команда?.. Нет… Михал Федорыч?.. Найду… А яйца?.. Тоже Вудсток?.. Ну почему, брат, место моим яйцам в каком-то Вудстоке… Спасибо, брат, куда ж ты полетел, брат?.. На трех ногах… Хотя с такими яйцами вообще без ног можно… Только как во время штрафного такие яйца… Омоновским щитом не прикроешь. У-у-у-у… Вонь от меня идет. И где этот Вудсток? И что там делают мои яйца? Однако самому ехать. Надо…

 

ЛИНИЯ ДЖАНИС ДЖОПЛИН

 Помыла шахну под струей из трубы. А подмышки мыть не стала. Хорошо пахло. Вчерашним мылом, которое смылила в сортире в женской консультации, куда зашла поссать. Но трусы обратно не надела, потому что их постирать негде, вода холодная. А сушить когда? Ведь Джемми ждет. Где-то. Только бы его не наградить. Хотя не уверена, что больна. Но почти. Кто-то из пяти накануне наверняка что-нибудь в меня слил. Тряхомонус, да хрен бы с ним. Гепатит-то уже есть, а вот сифилис… Это не годится. Как они потом жить будут, если я ему три креста нарисую. А запросто. Один мудила, похоже, мог. Глаз у него как-то сочился по-подлому. Как сопли все равно. Хотела ему не дать, но он по хлебальнику врезал да засадил сзади. И ведь я, вот сучка, от него даже кончила. Нет, Джемми я не дам вот так сразу, а то как же он меня после этого. С такого вот все и начинается. Ты ему отсосешь, потому что видишь, что человеку надо, что у него весь дымится, как Замудонск- Сибирский НПЗ. Да и ты к нему расположена, потому что отсосать — это одно, а отсосать, когда любишь, — это совсем другое дело. Когда не только корень его готова заглотнуть, а всего его. Целого. Сначала — набухшие яйца, потом втянуть в себя его живот, пройдясь язычком по пупку, а потом и ноги, кривоватые, но так хорошо скользящие по горлу. Волосы на груди — да хрен бы с ними, что я волос на груди не видала. А потом всосать в себя его руки, плечи, голову, почувствовать его язык на клиторе, забрать его в себя целиком и уже изнутри, из себя, услышать его крик и почувствовать, как его сперма взрывается в тебе, наполняет тело жуткой чудовищной радостью, и потом долго лежать, раскинув ноги и спокойно смотреть, как она вытекает из шахны. А потом и он сам, по частям. И вот он уже лежит рядом с тобой на матрасе, прикрытом простыней, которую свистнула из прачечной при замудонском молокозаводе. Не швориться же с любимым на голом матрасе, обоссанном поколениями нахлебышей из замудонского детского дома? И дышит тяжело.

Но этого пока нет. До этого еще далеко. Да и Джемми я видела всего разок. Вчера. Во время матча замудонск-мартановского Спартака» с замудонск-за- уральским «Торпедо». Да и не во время самого матча, а когда они уже уходили с поля, я рядом с мешком бутылок стояла. От него так потом шибануло, что я шизанула, как от кокса, когда только начинала этой жизнью жить в Замудонск-Сибирском. Вот так вот, когда прямо с земли видишь седьмое небо через нижние шесть. Так себе небеса. А тут сразу — седьмое. «Там, — сказала Джудит, — Бог живет». Втянула еще дорожку и ушла. На седьмое небо. К Богу. А я только через три дня в себя пришла. И шахна сильно болела. Когда в отключке лежала, меня не только Диззи, который целку сломал, а и те, кто с работы домой через пустырь проходили. И лицо сильно побили. А за что, хрен его знает, может, под дурью выкобениваться стала, может быть, лежала, как бревно, а кому это понравится, когда тебе не способствуют, когда ты шворишься, можно сказать, всей душой, а под тобой обдолбанная безответная дырка лежит и никак тебе не соответствует.

Но я не об том говорю. Я говорю, потом от Джемми так шибануло, что твой кокс. И все, меня и не было. А потом эти пятеро мешок с бутылками отобрали. Я уже думала, что мне кирдец настанет, когда я домой на свалку без копейки какой вернусь. Орландо не любит, когда без навара, а матрас давай. Но эти пятеро не совсем шпана оторванная. Сказали, что бутылки вернут, сами понимаете. Но как люди, сначала стакан налили, а потом я отработала честно. Вот разве что у последнего глаз сочился как-то по-подлому. Как сопли. Вот я и думаю, как бы мне Джемми не наградить. У него вера не позволяет с сифоном гулять. А эти мне бутылки вернули, я их в приемку на Вокзальной отнесла. Восемьдесят шесть рублей и образовалось. Есть с чем к Орландо идти.

Вот странная штука. От этих черных такой запах идет, что прямо голова ходуном, ноги не твои, а руки подушку между этих самых ног елозят. А запах не от всех, а только от муслимов. Ихний Аллах им такой запах дал, чтобы русских баб приманивать. От которого они, бабы то есть, всё!.. И парня своего, и мужа законного, и даже детишек позабывают. Запах — вот такой, как дудка у какого-то, который детей из какого- то города уводил. Как что, сразу — за ножи. И ищи, где хошь, не найдешь, свалка всех примет. Но я-то отсюдова выберусь. Меня Джемми ждет. Где вот только, не знаю. А вот насчет запаха, у евреев тоже запах. Я-то его не чувствую. У меня на муслимов ориентирован. Не на всех, а на Джемми. А у евреев — тоже. И какого еврея ни возьми, жена у него — русская. И не какая-нибудь лахудра, нет! Наверное, потому, что евреи, они, вот, как бы вам сказать, чтобы понятно было, евреи — они евреи и есть. К нам один изред- ка забредал. По пьяному делу. Михаил Федоровичем звали, за поговорить заходил… Нет, в душу не лез, он так рассказывал больше, а мы, у кого пересменок, его слушали. Говорил хреновину какую-то, но даже старые курвы слюни пускали. Одну из них, говорят, Берия драл. На нее гэбэшные пенсионеры клевали. Так эти курвы то ревмя ревели, то от хохота обоссывались. И у этого еврея обе или обе-три жены русскими были. Да и есть. Потому что забирать его со свалки обе, а то и обе-три приходят. А с нашими он — никак. Хотя Сюзи-плечевая ему за полцены отсосать из мерседесовской фуры с готовым языком выпрыг- нет. Во как! А все запах! Не такой, как у муслимов, а наоборот запах. У них и по жизни — наоборот. И еще негры. Тоже пахнут. Но у этих… Это, долж- на я вам сказать, что-то особенное. И как он только в шахне помещается? Но помещается. Джессика, которая по возрасту из путан к нам спустилась, говорила, что у негров как висит, так и стоит. По длине никакой разницы нет. Но тоже забава та еще. Но мне любой негр или даже еврей — без надобности. У меня Джемми есть. Вот только где его отыскать? Я ж не могу за ним по футболам ездить. Как вы говорите? По запаху? Это вы, собачка, говорите?.. Подождите, подождите, сейчас этот запах вспомню…

Ну вот, ни хрена не могу вспомнить… Стоп, собачка… Это откуда же ветер такой… Ни с того ни с сего… Есть… Вот он… Запах! Как есть его… Идти на запах? Смешно даже… Как собака. А что? Собака я и есть. Джемми, я иду… И ты, собачка, со мной? Ну пошли, трехногая ты моя… Вдвоем веселее… Идти на запах…

 

ЛИНИЯ ЛИПСКЕРОВА

Не очень знаю зачем, но я взял билет в СВ. Хотя могу объяснить. В походе на остров Буян в поисках материнского молока, помноженного на паровозный гудок, не хочется видеть много народа сразу. С третьего пути я взошел в двенадцатый вагон «Красной стрелы», следующей по маршруту «Замудонск- Столичный—Санкт-Замудонск». С первой остановкой через три часа с копейками в Замудонск-Тверском. Проводник с ликом философа Ивана Ильина сообщил, что в купе я буду один.

— Как перст, — зачем-то добавил он, беря мой билет рукой с единственным пальцем. — Якудза.

Такеши Питано, — представился он, поклонился в пояс и с возгласом «Кия!» ушел исполнять свои многотрудные обязанности.

Интересно, как он будет разносить чай с одним средним пальцем на руке. А ведь я еще второй не видел. А как он крестится, я вообще не представляю. Зато показать кому-нибудь «фак», как два пальца обоссать… Хотя вот с этим у него будут проблемы при одном-то пальце. Ну до чего же антиномичен мир!

Не успел я расположиться на полке, чтобы глянуть на перрон Ленинградского вокзала, как в дверь раздался стук. Вполне себе формальный, потому что, не дожидаясь моего ответа, дверь уехала, и в купе вошел странноватый для «Красный стрелы» чувак. На пер- вый взгляд понять, в чем заключалась странность, было сложновато, но после того как чувак представился: «Великий князь Замудонск-Тверской Михаил», я понял. На чуваке было длинное, золотого цвета пальто, расширяющееся книзу. Именно в таком паль- то Иван Грозный грохнул своего старшенького, положив конец Рюриковичам и открыв путь Романовичам, последнего из которых грохнул один из Лениновичей. У нас на Черкизовском рынке таких пальто не было. Не наловчились еще питайцы шить золотые пальто. А когда чувак его снял, то оно не упало на пол, как у всех нормальных чуваков, а само по себе повесилось на вешалку — единственный палец проводника, на сей раз не угрожающий миру вселенским «факом», а торчащий из стенки купе.

— А тебя как звать-величать, раззвиздяй добрый молодец? — спросил великий князь, снимая фальшак шапки Мономаха.

Фальшак полетел на тот же палец, который для его принятия увеличился в размерах и приблизился ко мне. Князь тем временем снял зеленый бархатный клифт до колен с серебряными застежками и кожаными вставками и расшитую серебряной нитью кумачовую рубаху. «Фак» недорубленного якудзы Такеши Питано вырос еще больше, чтобы принять княжеские шмотки, и грозил впечатать меня в стенку купе, граничащую с завагонным пространством России.

Да, палец хорош. Тут и говорить нечего. С таким пальцем никакая импотенция не страшна.

— Михаилом Федоровичем, — запоздало ответил я из-под круто пропахшей великокняжеским потом рубахи.

— Понятно. Мишанька, значит… А меня можешь звать-величать «княже». Куда путь держишь, Мишанька?.. К нам, значит?.. В Вудсток… На остров Буян… К камню Алатырь… Знаем такой. Достопримечательность наша.

И князь посмотрел в окно на черную ночную Русь.

И я посмотрел на черную ночную Русь. Потому что, если великий князь Замудонск-Тверской Михаил смотрит на черную ночную Русь, то какое такое право я, мелкий смерд Мишанька, имею не смотреть на черную ночную Русь?! А никакого права и не имею. И увидел я за окном в маленьком закутке Руси сельцо Вудсток, море-окиян, а посреди — островок Буян с часовенкой. И себя перед входом в часовенку. Стою, слегка наклонившись ко входу, за которым таится вожделенный камень Алатырь. Красивый до невозможности! (Это я — о себе.) Голова, как я уже говорил, слегка наклонена вперед вместе с целеустремленным взглядом. Могучий торс тянется за головой, но слегка повернут. Ноги согнуты. Левая рука протянута ко входу, а правая отведена назад с маленькой летающей тарелкой. Голый. Офигенно красивый! Вот бы Людочку Козицкую туда. А то: «Вы ж понимаете, Михаил Федорович, мне двадцать шесть, а вам — шестьдесят… Нет, с этим у вас все в порядке…» Сучка. Еще бы не в порядке! Вон фиговый листок размером с пододеяльник. Стоп! Почему вообще у меня на болте фиговый листок? И почему я — голый? И весь белый! И на постаменте. Кто ж на меня на постаменте посягнет? Осквернение. Вандализм. Хотя вон две чувишки голенькие косяки кидают. Одна эдак зазывно ручкой свое прикрывает, а вторая так вообще — настежь. Рук нет. Но нельзя рябинам к дубу перебраться. На постаментах стоят. Альбиноски мои.

— Мишанька, ты чего? Вернись…

Я вздрогнул и отвернулся от окна. Проводник, держа в одной руке поднос, второй, беспалой, неизвестным науке образом расставлял на купейном сто- лике сулею, братины, кубки… (сейчас загляну в Яндекс… нашел…) горшки, блюда, все из злата и сере- бра. Кроме ложек. Те были деревянные. Подделка под хохлому. Почему подделка?.. Потому что где Великое княжество Замудонск-Тверское, а где — Хохлома. Где- где… Да и не было в те года Хохломы. Вот ведь Россия… Хохломы нет, а подделки уже есть.

— Ты, Мишанька, чего пить будешь?

— Да я, княже, вроде как бы завязамши. Да и голова болит.

— Крепко завязамши?

— Крепче не бывает!

— Понятно, Мишанька. Повторяй за мной: «Туго- натуго завязано, семь раз сплюнуто, восемь раз запечатано, бей-бей, не разбей, пей-пей, не пролей». Я, завороженный магией (по-русски колдовством) древнерусского волшебства (по-русски ворожбой), доставшегося князю от предков-предков-предков-предков и от того первого, который этой присказкой снимал первое на Руси похмелье со второго по порядку предка, а для первого предка — первого потомка, потому что если бы второй предок (первый потомок) не опохмелился, то не появился бы третий, потому что при сильном похмелье процесс воспроизводства нации сильно затруднен, он просто-напросто и на хрен не нужен, потому что в состоянии сильного похмелья то, что висит между ног, и хреном-то назвать опрометчиво, потому что хрен он и есть хрен. Он (заглавное «О» — это не опечатка, это — знак уважения) даже и висит гордо, а в похмелье… так — сплошной мочеиспускательный канал…

Так, с чего я начал это, запутавшееся в собственных «потому что», движение мысли?.. А… со слов «я, завороженный…» А к чему я его начал вообще? С чего я со стези нарративного повествования свернул на скользкий путь ассоциативного блуждания по дебрям собственного дискурса в состояние похмелья пращуров предков древних русичей с… (опять заколдобило!).

— Пей-пей, не пролей! — вывел меня из постмодернистского транса князь и достал саблю.

— Наливай, княже!

— Так, Мишанька, я с тебе спросюю, что ты будешь пить, а ты мне отвечаешь, голова болить. А я с тебе не спросюю, что в тебе болить, а я с тебе спросюю, что ты будешь пить. Пильзенское пиво чи вино, а может быть, шампанское, а может, ничево. Насчет «ничево» — это я пошутил, — сказал князь, закончив бегать вприсядку по потолку купе. — Это такой у нас великокняжеский юмор. Дык, Мишанька, ты чё? Мишка, чё, да я ничё, я не знаю ни про чё, то ли люди чё сказали, то ли выдумали чё… — И князь звезданулся с потолка.

«Надо будет этот текст Надьке показать…» — подумал я.

Очевидно, вслух подумал. Потому что князь плотоядно спросил:

— Какой Надьке?

— Либо Бабкиной, либо Кадышевой. Приличные башли можно слупить.

— Ну покажи. Башли, пинезы, гривны, гульдены, луидоры за текст — фифти-фифти. Короче, деньги-франки и жемчуга стакан пополам.

— Харе…

— Вот были люди в те времена… Понимали, что алтын гривну бережет. И куда ныне подевалась былая русская практичность? Когда каждую копеечку. Когда бусы — на золото. Когда за пулю — жизнь. Брали. Не то что. Золотом платим. За оружие. Из которого нас. Убивать будут. Продали Россию русские патриоты.

А князь меж тем срубил горлышко саблей. Жалко, винтажная сулея…

— Я бы, княже, водочки выпил.

— Отчего ж не выпить тебе водочки, Мишанька, выпей водочки…

— «Московской», — уточнил я.

— «Московской» нельзя, — построжал князь, — у нас — междуусобица. Выпей лучше нашей. «Тверской». Именно «Тверская» приснится князю Димке.

— Какому Димке? Сыну Всеволодову?

— Ему. Он родом из хазар, — сказал князь, наливая мне в златой кубок водки. — Первого в их роду Менделем кликали. А самого первого — Вениамином. А первейшего — Абрамом. Но это между нами. А я ганзейского винца хлопну, — непоследовательно продолжил князь и из той же сулеи наплескал себе темного густого вина. — Ну, Мишанька, выпьем за Алатырь-камень, что в часовенке на острове Буяне посреди моря-кияна в сельце Вудсток Великого Замудонск-Тверского княжества. Выпьем за то, чтобы камень Алатырь исполнил все твои желания. Ибо на кого еще надеяться русскому человеку. Да и хазарскому тоже… И князь вылил в себя кубок темного ганзейского, хитрованисто поглядывая на меня понаверх кубка.

Ну и я выпил. Водочки. «Тверской». И захорошел. Настолько захорошел, что про камень Алатырь забыл. Да и какие желания могут быть, когда выпьешь? Только еще выпить и закусить. А когда оно все тут, то чего еще желать можно? Возвышенного… Девок… Царства небесного на земле… «Гамлета» второй акт начать… Сынкам своим, кобелям здоровым, внимание оказать, которое им за давностью лет уж и ни к чему… Помириться с палестинцами… И… чуть не забыл, попросить прощения за то, в смысле за все!!! И потом сладко плакать от невыносимой жалости к себе. А жалеть-то не за что. Да не в этом дело… — Да ты закусывай, Мишанька. Малец! — кликнул князь проводника, которого и кликать-то не надо было. Потому что стоял он тут, рядом. На расстоянии запаха свежевыпитого «Шипра».

И осталось дождаться девок, которые на этот запах слетятся. Но это — потом. А сейчас малец держал на отлете фальшак жостовского подноса. Вот ведь Россия: Жостова еще нет, а жостовский поднос есть. Малец сдернул с него деревянную подделку под уральский хрусталь. Вот ведь… Ну да ладно. На подносе лежал небольшой цыпленок с четырьмя ножками. (А в артполку, в котором я служил, цыплята рождались совсем без ног. Ну тут ничего странного нет. Армия в России — аномальная зона. В ней законы природы не действуют. Сплошной артефакт. Сплошной пикник на обочине.)

— Последний птенец жар-птицы, — прокомментировал князь появление цыпленка и взмахом сабли разрубил его пополам. Внутри цыпленка оказался жареный гусь с яблоками. Которые вывалились на поднос после очередного сабельного взмаха. Очевидно, в Замудонск-Тверском княжестве был такой тренаж: рубка жареной птицы. Ан нет. Потому что из разрубленного гуся выявился жареный баран, которого птицей уж никак не назовешь. Из которого последним на свет явился очень большой… А кто, сказать не берусь.

— Бизон, последний, — всплакнул князь. — Больше на Руси бизонов не осталось…

— Так зачем же вы его?..

— Да на Руси и без бизонов всего до… Можно, конечно, из стволовых клеток народить нового бизона. Но жареные стволовые клетки не восстанавливаются.

И мы снова выпили и закусили. Жареными стволовыми клетками последнего на Руси бизона. А чего?.. Когда на Руси и без бизонов всего до… Вот, правда, от Руси до России мало что сохранилось, а уж что сохранилось, прикончили в СССР. И в новой России черную икру из нефти гонят. А когда закончится нефть, то все вопросы к «Лукойлу», «Роснефти» и Юрию Шевчуку.

А потом, как водится у нас на Руси, помолчали. Сыто и глубокомысленно. С уважением к себе.

— А вот скажи-ка ты, Мишанька, что мне делать с Кремлем? — бросив русые кудри на грудь молодецкую, молвил князь.

И я ничуть не удивился.

Добавить комментарий


шесть + 1 =