Михаил Тарковский: «Без Енисея мне было бы не о чем писать…»

Писатель-таёжник – о Сибири,  бане, литературе и праворульных машинах 

 Михаил Тарковский живёт на Енисее, в селе Бахта. Именно здесь, в «Туруханском крае», куда Тарковский уехал из Москвы три десятка лет назад, он стал не только охотником-промысловиком, но и замечательным писателем. То есть – собой. Поэтому модное слово «дауншифтинг» здесь едва ли уместно. Тарковского часто спрашивают о знаменитых родственниках – поэте и режиссёре  и ещё о том, зачем он всё-таки покинул Москву. Я этих вопросов Михаилу задавать не стал – у нас много других тем.

- Рад вновь приветствовать тебя у нас во Владивостоке, Миша. Здесь в издательстве «Рубеж» выходит твоя книга – «Тойота-Креста» в трёх частях. Это, получается, самая большая твоя вещь?

- Получается, самая большая. Я никогда не писал романов, нескромно произнести само это слово – роман, но это, видимо, он и есть. Писалась книга очень трудно, долго. Боюсь, что будет продолжение. Страшно расставаться с главным героем — Женей Барковцом, без которого мне будет одиноко и пусто. В каждой книге, как и в фильме или произведении живописи, должен существовать «цвет воздуха» — обстановка, как декорации в театре. Мне проще написать очередную «серию» этой книги, чем придумывать новый цвет декораций, новых героев, новые имена… чтобы сказать всё то же самое.

- Мы с тобой оба «повёрнуты» на праворульной теме. Три года назад ты гнал «Сурфа» из Владивостока в Красноярск и даже улетел с зимней дороги, хотя мне об этом тогда не сказал, чтобы не волновать… Во Владивостоке всё больше леворульных машин. Золотой век правого руля позади. Что думаешь об этом?

- Русский правый руль — социокультурное понятие. Для людей, влюблённых в правый руль, то, о чём ты говоришь, воспринимается как потеря. Но ты мне написал как-то – «на наш век хватит», и эти слова меня успокоили. Когда в Сибири были страхи, что правый руль запретят, все стали скидывать праворучиц. А сейчас я разговариваю с пацанами – и вижу, что пошёл обратный откат: многие снова пересаживаются на правый руль. Для большинства людей, кстати, наши с тобой аргументы художественного плана не работают, главное для них – цена и надёжность.

А по Владивостоку – ты меня застращал. Я думал, что здесь больше леворуких, а сейчас вижу, что некритично пока. Вчера мы были на Зелёном Углу (владивостокский авторынок – В. А.), и по сравнению с кризисным моментом года три-четыре назад, когда и продаваны, и перегоны говорили, что настал конец… Сейчас всё забито машинами. Изменился набор: стало больше «шмопсиков» – маленьких городских машин. Конечно, жалуются все, что стало туго. Особенно те, кто завязан на грузовички японские и микрики: заменить вот это обилие просто нечем.

- Я бы даже поставил памятник старому круглому «литайсу»… Давай о книгах и издательском деле. Процесс предельно централизован. Кажется, и писатели, и читатели, и издатели все собраны в Москве и Питере…

- С одной стороны, так. В одной Москве людей живёт больше, чем на всём Дальнем Востоке. Мне всегда было досадно, что люди уезжают в Москву, чтобы организовать свою писательскую судьбу. Хотя я понимаю этих ребят: у меня была мечта в тайгу уехать, а у них — завоевать столицу. Но в итоге мы видим оголение Сибири и Дальнего Востока и непомерное разрастание западных городов.

С другой стороны, во многих городах сохранены писательские организации, какое-то ядро. Иногда может возникнуть ощущение, что они занимаются только какими-то интригами, но вот как-то заруливаю в Кемерово – у них порядок, здание сохранено, книги пишут. Вообще говоря, в русской провинции пишется в сто раз больше интересного, здорового, чем в этих огромных городах.

- Про оголение востока России: как переломить ситуацию? Дать людям деньги? Или какое-то большое дело?

- С одной стороны, нужно менять приоритеты в головах людей. Не надо всем драть в Москву, не надо всем становиться бизнесменом или поп-звездой. Помнишь, как было в советское время – освоение Сибири, БАМ, песни про геологов… Необходима гигантская идеологическая работа, люди должны понять, что жить в отдаленных регионах — правильно, престижно и т. д. Но сейчас нельзя просто говорить по радио о том, что ехать в Сибирь – это прекрасно. Это нужно сделать экономически оправданным. Огромная государственная задача, и как выполнить её, я не знаю. А потом, тут палка о двух концах. Представь себе таёжный посёлок, в котором вдруг открывают месторождение молибдена. Происходит приток населения, всё это работает на развитие региона, но одновременно — загубленная тайга, дороги и сломанные судьбы охотников-промысловиков, людей, которые являются солью этих мест. Не всё просто.

- Новосибирск ближе к Москве, чем к Владивостоку, но с ментальным расстоянием – ровно наоборот. За Уралом сильны антимосковские настроения. Я сам не образец лояльности, но для меня целостность России – абсолютная ценность. Сепаратистские сценарии – Дальневосточная республика, независимая Сибирь – они реальны?

- Не думаю, что реальны. Эти разговоры кажутся мне легкомысленными, недальновидными и вредными. Главная задача – сохранение целостности российского государства, всё остальное – предательство либо бездумие. А когда говорят — «да пошли они», «обрубить по Камень» (по Урал – В. А.), — это просто эмоции и обиды. Причём обиды справедливые, потому что сидят какие-то люди за каменной стеной и не имеют никакого представления о том, что такое для Сибири и Дальнего Востока тот же правый руль, например.

- С твоим участием в Бахте снимался документальный фильм «Счастливые люди». Ты был не очень доволен подходом московских режиссёров, да и рабочее название «Промысел», на мой взгляд, было удачнее. Недавно немецкий режиссёр Вернер Херцог выпустил свою версию этого фильма – ты к этому не имел отношения?

- Про этот новый фильм я знаю, но никакого отношения к нему не имею, мне вообще никто ничего не говорил.

Мне куда интереснее фильм, который мы сейчас снимаем с красноярским режиссёром Владимиром Васильевым. Что-то подобное задумывалось во время съёмок «Счастливых людей», но после того как мы разошлись с моими московскими партнёрами, ни о каком продолжении речи не могло идти. Теперь это совсем другой проект. Этот фильм сделать намного труднее. Тогда сюжетом было само течение жизни, смена сезонов. Река, солнце, ветер, годовой распорядок жителя Енисея подсказывали, что делать. А этот фильм — о том, как батюшка-Енисей преобразует душу творческого человека. Он труден тем, что нет внешнего сюжета. Тоже присутствует такой дневниковый подход – вот мы едем из Красноярска по зимнику, откапываем снегоход из-под снега, льём из чайника на карбюратор, чтобы его завести… Такое нанизывание бытовых моментов тоже будет, но главное – это состояния природы и души.

- В 2010-м ты получил премию «Ясная поляна». Следишь за премиальным процессом?

- Ты знаешь, не очень слежу. Я вообще не знал, что меня туда номинировали. В каких-то заботах находился, а у нас заботы как навалятся — это сродни океанской путине. Стройка, например…

- Кстати, о стройке, Миш. Ты строил в Бахте храм, создавал музей таёжных промыслов…

 - Я участвовал в стройке храма — был организатором на месте, а всю стройку подняли мои друзья из попечительского совета Святителя Алексея, а именно – Светлана Покровская, на плечи которой лег основной груз проекта. Храм работает уже три года, буквально на днях должно произойти его полное освящение.

А музей таёжных традиций, утраченных ремёсел… Мы эту коллекцию когда собирали — прямо на излёте поймали. Предметы, которые использовались охотниками и рыбаками – и русскими, и кетскими, и эвенкийскими — на протяжении столетий. Много изделий из дерева, бересты, кожи. Лыжи камусные, долблёные лодки, которые раньше по всей России делали… Можно бесконечно говорить об этом. Премию «Ясная поляна» я как раз на музей потратил. Это не обычный музей, где просто собраны экспонаты. Идея в том, что человек приезжает в тайгу и может сам научиться какому-либо ремеслу. А самый глубокий смысл был — приоткрыть глаза самим жителям Енисея, особенно детям, на этот мир прекрасных трудовых дел.

- Писателю важно иметь «настоящую» профессию? Уметь что-то делать руками: избушку срубить, зверя добыть…

- Я считаю, что важно, но думаю, что есть тьма случаев, когда это не важно. Кто-то из писателей говорил: я бы не хотел лечиться у Чехова… Умения создают ощущения, что ты знаешь что-то настоящее, и оно главнее придуманной литературы. Какая-то крепкая жизненная основа — в ней правда находится, которую ты своими книгами пытаешься оттуда добыть.

Мне бы не о чем было писать, если бы я не открыл для себя на Енисее вот эту промысловую традицию. Помню, рубил баню и стал описывать, как сварка работает: лето, солнцем залитая трава — и сварка, несовместимое что-то. Ярко-синий отсвет, ржавая заготовка… Я переплавил в русский язык эту картину и понял, что это — моё, что никто, наверное, этого не описывал. Понял, какая россыпь алмазов оказалась в моих руках.

Количество добытых соболей всегда стояло для меня на втором месте по сравнению с ощущениями, которые я испытывал в тайге. Помню, был плохой год. Заезжал после Нового года в тайгу, и снегоход сломался, я прошёл150 километровпешком, всего два соболя попалось, но ничего дороже не было самих этих ощущений, которые перевешивали любую неудачу.

- Ты рассказывал, как на вертолёте отвёз телевизор в ремонт, а потом не стал забирать. Следишь, чем живёт страна – все эти законы, акции протеста?

- Знаешь как: не замечать того, что происходит, нельзя. Как бы ты ни занимался стройкой бани или ещё чем-нибудь, всё равно сталкиваешься с результатами этих законов. Друзья мне рассказывают постоянно, что происходит, допустим, с образованием — из всесторонних людей делают узких специалистов, отучают думать.

А в нюансах — оппозиция, не оппозиция – я не разбираюсь. Та оппозиция, про которую все говорят в Москве, — это, по-моему, странные люди, которые к русским патриотам никакого отношения не имеют.

- Смотришь на тебя – ты словно всю жизнь в тайге. А ведь был московским юношей. Помнишь себя того?

- Помню. Тот я – он мне нынешнему понятен. Наивность была, одержимость была, страсть… Это был не другой человек, но человек, который многого ещё не понимал. Было много понтов той среды – школы, института. А потом жизнь всё расставила на свои места.

Внутренний переворот произошёл уже потом, когда я насытился таёжной обстановкой, стал общаться с людьми из сибирских городов. Понял, что я сибиряк, что эта земля – Сибирь, Дальний Восток — составляет для меня смысл жизни.

- Что сейчас читаешь, что советуешь читать?

- Сейчас я, к сожалению, мало читаю, занят другим. Вернулся к поэзии, недавно перечитывал Гумилёва и Павла Васильева. У людей, особенно у городских, мало времени, прочитать роман тяжело, а в стихах — такая концентрация мудрости! Советую стихи Юрия Беликова из Перми, который организовал «Приют неизвестных поэтов» на сайте dikoross.ru. Читайте книгу «Тайна счастливой жизни» Николая Александрова — моего друга из Новосибирска, настоящего подвижника.

 

Беседовал Василий АВЧЕНКО, специально для ThankYou.ru

Добавить комментарий


восемь − 2 =