Нужна ли цензура в искусстве?

 Ваше отношение к табуированным темам и нецензурным выражениям в книгах? Нужна ли цензура в искусстве, если да, то какая: эстетическая или идеологическая?

Александр Архангельский

Мы обожаем простые ответы на сложные вопросы. Все эти «с одной стороны», «с другой стороны», «однако», «при этом», «впрочем» — не для нас. Или ты за вторжение в табуировнные зоны, или против. Но я так не умею. Прошу простить занудство. Я не был отличником в школе, но привык отвечать полным ответом.

Так вот, в процессе работы, в творческом акте для художника нет и не может быть запретных тем, мыслей и слов. Иначе никакой он не художник. Нельзя смотреть на слепящее солнце без закопченного стекла – он смотрит. Нельзя наклоняться над бездной – он наклоняется. Нельзя показывать на себе, он показывает.

Вопрос возникает только на стадии предъявления своих книг (они же картины и фильмы) обществу. Тут нужно садиться и думать. Ты – не государство, не барин, не заказчик, ты сам – готов предложить другому человеку не обеззараженную боль? Ты за это внутри себя, перед Богом отвечаешь? Может быть, лучше что-то смикшировать? Что-то утаить? А что-то – обыграть, пойти боковым путем. Касается это и тем, и сюжетов, и слов. Солженицын со своими «фуяслицем» гораздо ярче, чем просто матерящийся писатель. А вот Вен. Ерофеев без прямого мата обойтись не мог, именно потому что на этом грубом слое языка вся его книга круто замешана; тут ничего не поделать.

Проще всех веселым словоблудам; эти дразнят, высовывают язык, провоцируют – без них легко и обойтись. А серьезному художнику всегда непросто. Он всегда в зоне мерцания, между «нельзя» и «невозможно».

Что до цензуры, то никому она не помогала. Некоторым могла не помешать. Но не помогала никому. Другой вопрос, что общество может договориться само с собой – и не запрещать, а сужать зоны публичного предъявления. Готов продавать свои книги в запечатанном виде, как в ряде западных стран продаются порножурналы? Вперед и с песней. Никто не остановит твой текст на пути к читателю, но дорожку сузят и аудиторию ограничат. Хочешь вывалить перед зрителем кишки вместе с душой? Ночью, или на закодированном подписном канале.

А все остальное, все разговоры о высоких наблюдательных советах, которые мудро решат, кому можно, кому нельзя ругаться матом или поднимать тяжелые темы – от лукавого. Борьба за чистоту нравов слишком часто оборачивается борьбой на кусок литературного, киношного, театрального пирога. Как патриотизм, становясь инструментом цензуры, почти всегда ведет к коррупции и выдвижению своих в борьбе с чужими.

Роман Сенчин

Табуированных тем в художественной литературе быть не может. Литература должна и обязана описывать, а лучше анализировать все грани жизни, додумываться до порой страшных, крамольных мыслей. И здесь сам автор решает, как ему донести до читателя свои мысли, каким образом показать отвратительное, не могущее вообще-то быть, но существующее на самом деле. Появлялись и появляются тысячи вроде бы скандальных, шокирующих книг, но почти все они тут же забываются, исчезают. Остается только написанное талантливо и имеющее внутри текста некую грань, которая неуловима, но ощущается неким органом читательского чувства. То же с матом. Где-то мат необходим, а где-то становится стыдно за автора, который выводил буковки, составившие матерное слово.

На второй вопрос ответить сложнее. С одной стороны, как человек, пробующий писать прозу, я должен был бы выступить однозначно против цензуры. Но язык не поворачивается. Кто-то должно быть между автором и читателем. Может быть, настоящий редактор, который подскажет, попросит автора подумать над тем-то и тем-то куском произведения. Даже у Льва Толстого был такой редактор — Чертков. И некоторые статьи Толстой не доводил до печати по его совету. Соглашался и объяснял себе в дневниках, почему соглашался не публиковать. Даже самых великих писателей часто заносило не туда, и по-настоящему великими оказались те, кто имел, скажем так, мужество сомневаться в своих вещах и показывать их тем, кто мог бы дать им совет, высказать честно свое мнение.

Но какая-нибудь государственная цензура, синодальная, партийная, это, конечно, плотина, задерживающая всё живое и важное. Через нее проходит лишь мертвая, пустая вода.

 Михаил Гиголашвили

По моему мнению, табуированных тем нет – все они давно растабуированы. Даже более того – чем табуированнее область – тем о ней интересней читать (вот как с «Чёртовым колесом» — ведь этот роман год ходил по издателям, собирая отказы, которые как раз и основывались на том, что наркотики – это табу).

Что касается нецензурных выражений, то было бы странным, если, например,  сантехник начал бы говорить языком доктора философии. Ведь в реалистическом произведении речь – это один из главнейших способов и методов обрисовки героя — его сознания, уровня мышления, внутреннего мира и т.д. Надо ещё учесть, что в России, в силу разных и многих причин (в том числе и той, что, по крылатому выражению, «в России каждый мужик или сидел, или сидит, или будет сидеть») эта лексика  занимает особое место, куда большее, чем в речи, например, тех же немцев, недаром кто-то из сатириков заметил, что «мы матом не ругаемся, мы на нём разговариваем».

В то же время зачастую мат является просто словами-связками, словами-паразитами, не несущими никакой смысловой нагрузки, и если всё это нудно и тупо переносить на бумагу – то теряется экспрессия и соль. Поэтому эту лексику (я бы её назвал «экспрессивно окрашенной») надо давать умело, дозированно и обдуманно, но без неё вряд ли можно обойтись.

Цензура не нужна. Да и кто будет осуществлять эстетическую» цензуру – «а судьи кто»?.. Конечно, если бы меня эстетически цензурировал Гончаров или Тургенев, я бы не отказался, но, увы…

Что же касается идеологической цензуры, то все правители во все времена, в той или иной степени, пытались и пытаются осуществить идеологическую цензуру. Раньше это было делать легко – разбил глиняные таблички, порвал пергаменты, сжег книги вместе с автором, чтоб другим неповадно было – и всё. А теперь, в век Интернета, любая цензура невозможна (хотя вот в Китае, говорят, отключают Интернет на каких-то сайтах, вот только если так).

Если же Вы имеете в виду все эти последние законы, в обилии принимаемые Думой, то это забудется через месяц, как и всё остальное, и законы эти останутся у чиновников в столах в виде запасной дубинки, чтобы, когда прикажут и на кого укажут, вытащить эту биту и съездить ею по непослушной голове.

 Алексей Слаповский

Табуированные темы и нецензурные выражения в жизни регламентируются состоянием социума и языка. Искусство есть часть жизни и отражение ее; почему правила в нем должны регламентировать какие-то органы? Я не ругаюсь при детях и женщинах, да и вообще не слишком часто употребляю мат, я понимаю, в каком окружении какие темы могу обсуждать, а какие придержать по себе (по разным причинам: кого-то что-то заденет, оскорбит и т.п.). В своих текстах — по мере художественной необходимости. В искусстве нужна ТОЛЬКО самоцензура: каждый сам решает, что писать, если говорить о книгах, а читатели сами решают, что читать. Все судороги властных структур в этом направлении смехотворны, если не идиотичны. Законники наши, как всегда, наваливаются на последствия, игнорируя причины. Им надо воевать с беспредельной нецензурностью нашей жизни (экономики, политики и т.п.), а не с тем, какие — часто справедливо матерные — оценки она вызывает у людей. Но в первом случае придется бороться тогда и с собой, а во втором — с другими. Второе легче и приятнее: заодно чувствуешь за спиной белые перышки.

Елизавета Александрова-Зорина

Цензура есть всегда: будь то цензура партии или цензура рынка. В России, похоже, существует ещё и цензура недоучек и похабников, не пропускающая ничего «разумного, доброго, вечного».

Сегодня модно ругать кондовую советскую цензуру, которая, между тем, была не только политической, но и художественной и не пропускала откровенно слабые, недостойные произведения. Вспомните, как быстро остыл интерес к западным фильмам, хлынувшим уже в восьмидесятые: увы, к многомиллионному разочарованию, тоталитарные цензоры по большей части «зарезали» не политически ненадёжные шедевры, а низкопробные киноподелки. Кстати, попробуйте посмотреть два варианта фильмов «О, счастливчик!» и «Трюкач», в урезанном советском варианте и в оригинале, и с удивлением обнаружите, что у советских цензоров, кроме страсти к вырезанию откровенных сцен, был ещё отменный вкус и редакторский талант. Мечтаю ли я о возвращении жёсткой советской цензуры? Положа руку на сердце, нет. Но в жизни приходится выбирать не между хорошим и плохим, а из двух зол, и между советской цензурой и цензурой постсоветской, я бы выбрала первую. Потому что если в советское время у талантливого писателя был, пусть минимальный, шанс пробиться сквозь строй литературных номенклатурщиков, то сегодня нет и его: стена коммерческой литературы глуха и непреодолима.

Наше общество живёт без нравственных ориентиров, не понимая, что такое хорошо, а что такое плохо, и в первую очередь потому, что искусство, которое, как камертон, должно задавать обществу высокую ноту, опустило свою планку ниже плинтуса. Мне кажется, что сегодня под табу попала нравственность, честная гражданская позиция, философские рассуждения, зато пошлость и непристойность, да ещё и щедро приправленные нецензурщиной, превратились в эталон, пример для подражания. Я не ханжа, но, пользуясь выражением Парацельса: всё — яд, и всё лекарство, особенно слово. Матом, откровенными сценами, неоднозначными темами нужно пользоваться осторожно, иначе книга превращается в ядовитое оружие, отравляющее и читателей, и своего создателя.

 Максим Лаврентьев

Для начала свежее наблюдение. Пару дней назад был на концерте Игоря Губермана. Он читал свои четверостишия-«гарики». Я обратил внимание: получается действительно остроумно, когда без мата. Матерщина уместна зачастую в разговоре, в споре с ее помощью проще передать сильную эмоцию, не тратя время на подыскание точных слов. «Сука, блядь!» иной раз заменяет удар в морду – что не может не радовать гуманистов. Но мат – знаю по себе – будучи сильным средством душевной анастезии, крайне опасен при длительном применении – становится привычкой, зависимостью, исподволь, как пьянство, разрушает личность человека, обедняет речь. Тем более речь литературную. Это язык чрезвычайно примитивный, я бы даже сказал – пубертатный. В период полового созревания он, пожалуй, еще естественен, а потом это уже сигнал о задержке в развитии, о психических проблемах. Давно известно такое женское заболевание – кликушество, при котором истерички громко матерятся на публике. Правда, в восемнадцатом веке чуть ли не сам Барков написал замечательное «Рондо на ебену мать», где одно и то же выражение применялось к самым разным обстоятельствам:

 «Ебена мать уж ты», — значит к тебе презренье,

«Уж я, ебена мать!», — значит к себе почтенье,

«Что за ебена мать?!» — есть недоумевать,

А храбрости есть знак: «Кто нас, ебена мать!»

Не забудем изумительного «Луку Мудищева» — продукт коллективного народного творчества. Но все это, так сказать, веселенькое порно, и предназначено оно исключительно для взрослых. Нельзя пичкать этим детей. Не нужно хватать на улице и тащить всех подряд в интим-салон – покупать самотыки. Хотя некоторые с удовольствием нас потащили бы за собой. Ведь есть такие мужички, что ходят по паркам в плащах, но без штанов, останавливают прохожих девушек и демонстрируют им свои обнаженные причиндалы. Ну стыдно же!

Я довольно часто наблюдаю в искусстве нечто похожее на эксгибиционизм. Так что, на мой взгляд, цензура необходима. Вопрос, однако, в другом: кто, по какому поводу и по какому праву будет эту цензуру применять? Как всегда, в первых рядах борцов за нравственность ползет ссученное думское старичье с его блядской комсомольской моралью. Идеальный вариант – когда сам художник держит себя в руках. Должна быть внутренняя цензура, я только за такую.

Здоровый, культурный, развитой человек не будет ни читать, ни уж тем более писать книжку о том, допустим, как с помочью крюка вырывать прямую кишку у школьника. Он не станет заботиться о переиздании книги «Майн кампф» и прочей подобной фантастической мерзости и херни.

А что делать с больными? Лечить, конечно. Но этим должны заниматься врачеватели духа, а не наследственные тюремщики.

 Сергей Дигол

Разумеется, я за цензуру. По возрастному критерию – уж точно.

Если директор школы, где учится мой старший ребенок, вдруг предложит мне провести творческий вечер, мне придется сделать две вещи. Сухо поблагодарить и вежливо отказаться. По той же причине, по которой я прячу свои публикации на верхнюю полку книжного шкафа – туда, куда не дотянется мой девятилетний сын, даже стоя на стуле. Даже на цыпочках. Не потому что нельзя, а потому что – всему свое время.

В общем, мне это нравится — все эти «от 16» и «18+». Только, чур, если приняли закон, то уж следить за его выполнением и касается это, между прочим, скорее родителей, чем государства. Чтобы дело не ограничилось лейбами на книгах и цифрами в уголках телеэкрана.

Впрочем, мы отвлеклись. Вопрос скорее касался отношения автора к тому, что теперь его будут «редактировать» самым волюнтаристским образом, да? Списочно определять реестр «допустимых» сюжетов, а в текстах – в лучшем случае — заменять буквы в определенных словах звездочками, а в худшем – изымать тираж целиком? Что задавят, душу вымотают, здоровье угробят, прежде чем увидишь на титульном листе рукописи заветное «В печать»?

Что тут сказать — разве что недоуменно пожать плечами.

А между тем 9 из 10 шедевров мировой культуры не пропускались цензурой, клались на полку, пылились в спецхранах, сжигались на кострах. Иногда, кстати, в кострах сгорали и сами авторы. Меняет ли это взаимоотношения цензуры и творчества? Или это две параллельные прямые из разных звездных систем, которым никогда не суждено пересечься, по крайней мере, в голове автора? Да и есть ли для автора что-то важнее его внутреннего мира, его параллельной вселенной, обитающей в этой самой голове?

Да и каково это – писать тексты с оглядкой на очередные постановления, распоряжения и рекомендации издателя? Вы вообще можете себе такое представить? Что, серьезно?

Тогда грех жаловаться: цензура для вас – отнюдь не виртуальная реальность и с ней придется считаться. Как считаться, например, с мнением известной писательницы, автора популярных детективов, уверявшей по телевизору (сам видел), что с сокращением авторских гонораров писатели, безусловно, станут писать меньше.

Если же предпочтителен второй вариант – ну тот, с параллельными вселенными… Тогда есть смысл прислушаться к мнению Владимира Сорокина, внутренний цензор у которого, как ни парадоксально, тоже имеется (сам слышал). Правда, нашептывает он писателю одно и то же.

«Пиши хорошо».

Лучшего и не пожелаешь.

 Евгений Москвин

Странно, мне кажется, что сейчас в литературе вообще нет табуированных тем. Что имеется в виду? Что сейчас запрещено? Мат, порнография… (кто хочет, может дополнить) – все это сливается в литературу в огромном количестве. Единственные «ограничения», которые можешь услышать, отзывы, типа: «Не надо читать эту книгу, потому что… ну понимаете, вся вот эта чернуха… это просто неинтересно», — с живым доверительным смехом.

 Еще один существенный момент. Сегодня распространена оценка произведения с исключительно литературных критериев: художественный результат, метафоры, чувство слова… и ничего более. Литература внутри литературы. Казалось бы, этим можно ограничить антиэстетику – отнюдь. На деле подобный подход как раз ее и порождает, потому что такие критерии всегда шарнирны, в них нет твердой основы. Они в том, что нет никаких критериев, — и это признают сами те, кто использует подход – все правильно, это же творчество.

 Проблема еще в том, что ты сам начинаешь проникаться им, незаметно, от взаимодействия. Да о некоторых произведениях и нельзя судить иначе.

 В результате происходит смещение процессов в литературном организме, как бы слегка, в его основе – и по инерции приводит уже к очень большим нарушениям.

 Я не функционер и никогда не хотел им быть. И что-то решать в литературе – тоже. Проблема в том, что у нас в стране никогда ничего нормально запрещать не умели, поэтому… Словом, я не вижу какого-то конкретного выхода из ситуации. Вроде как надо вводить мягкие ограничения, но то, что я описал – как раз они и есть, — и это не работает.

 Слово «идеологическая» имеет в российском сознании болезненный отпечаток – сразу срабатывает отсылка к советской идеологии. (В общем-то, как и слово «цензура»). Особенно болезнен он в творчестве: любые ограничения – тотчас ассоциация с режимом. И этот комплекс будет уходить еще очень долго, потому что он передался молодому поколению писателей. Вот эта вседозволенность, которая сегодня провозглашается (кем-то напрямую, кем-то завуалировано, что только хуже), как раз, между прочим, идет из него. Конечно, не надо подчинять литературу идеологии. Но расшатывать основы, традиции… Полагаю, речь идет о чем-то срединном, однако не уверен, что это изменит литературу в лучшую сторону, застойные процессы в ней и местечковость.

 Елена Крюкова

Перед нами, студентами, сидит Анатолий Жигулин. Мнёт в руках пустую коробку из-под лекарства. Мы молчим. Мы напряжены. Мы слушаем. Мы сейчас услышим.

Мы услышим ответ на свой вопрос.

«Анатолий Владимирович, скажите, а в искусстве есть запретные темы? Ну, есть что-то такое, о чем ни в коем случае нельзя писать?»

Тишина. Жигулин уже не мнет, а рвет коробку. Тяжело дышит. Потом поднимает глаза.

В этих глазах — все: и боль, и ужас, и любовь к нам, и насмешка, и жалость, и снова любовь к каждому клочку уходящей, утекающей жизни.

«Запомните, мои родные, — хрипло говорит он. — В искусстве запретных тем НЕТ».

Тишина не прерывается. Он сейчас еще что-то скажет.

«Все зависит от того, КАК, вы это напишете. Можно написать роды. Со всеми их криками, кровью, ужасом, выходом последа. Зверское убийство. Насилие. Унижение. Можно написать выгребную яму! Можно написать «Яму»… как Куприн. Труд проститутки. Любое предательство. Любое уродство. Но у вас внутри должен быть…»

Щелкнул пальцами. И смолчал.

И мы все — все поняли.

И вот теперь я оглядываю литературу нынешних лет.

Последних двадцати лет.

Насилие, ругательства, безобразные сцены? Обычное дело в книгах. Мат был легализован еще во времена расцвета постмодернизма. Игорь Яркевич, Егор Радов, за ним и новые реалисты перестали не то чтобы стесняться мата — он у них в мужских-брутальных устах — обычная крепкая речь, — но стали иной раз виртуозно пользоваться им. Мат стал литературным приемом, хлесткой стилевой принадлежностью. Иной раз авторы говорят: да мы не можем без мата, особенно в прямой речи, это же характеристика героя!

И у меня было время — года четыре-пять тому, — когда я тоже считала: эх, мать-перемать, да это ж наша Россия! — и вворачивала в ткань прозы эти словечки, понятно, в прямой речи. Я сама не святая, я могу крепко выругаться. Честно — выматериться могу. Для этого нужны особые условия. Их иногда жизнь создает.

Но теперь я думаю и чувствую иначе. Я понимаю, что при жизни Достоевского, Толстого, Бунина народ тоже матюгался, и еще как! И великие писатели вполне могли бы украшать свою прекрасную крепкую прозу не менее крепкой руганью. Но они этого почему-то не делали. Почему?

Они обладали внутренним ЗАПРЕТОМ на эти словеса, запретом художника: приказ себе — не скатиться вниз, подняться вверх.

Любые ругательства можно написать метафорой, и не только ею; так прописать ситуацию, положение, что будет сразу понятно, что происходит. И при этом не выругаться ни разу.

Но мы не только о словах. Мы — еще и о темах.

О чем можно? О чем нельзя?

Знаете, можно написать роман об ассенизаторе. И, если его написать талантливо, смешно или печально, это будет талантливый роман.

Но явился Сорокин. Я помню, как мы читали, студентами, его «Сердца четырех». И диву давались. И ужасались. И потрясались. И думали: это он специально! Мы понимали: это талантливо ЛИТЕРАТУРНО! — и мы понимали также: это лежит ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЛИТЕРАТУРЫ.

Когда гротеск плавно переходит в тошнотворную (и великолепно зафиксированную, классно написанную!) гадость — он выходит из лодки литературы и, сам по себе, уже плывет в море дерьма, как бы это дерьмо ни называлось: перформансом, инсталляцией, новой литературной формой. Ибо такой эксперимент лежит за границей Человеческого, по ту сторону добра и зла.

Вопрос к самой себе: а может искусство плюнуть на себя как на носителя нравственности, добра, света et cetera и оказаться по ту сторону новозаветной реальности?

Если существует такой писатель, как Владимир Сорокин (причем, подчеркиваю, талантливый ПИСАТЕЛЬ), значит, может.

Тогда в какой реальности живет сегодня мы?

Может, мы уже живем в свободной, анархичной, батько-махновской дикой ирреальности, где сняты все табу, нивелированы все духовные требования?

И тут в полный голос звучит вопрос о цензуре.

Если бы у всех авторов внутри тихо и скромно жил внутренний цензор — как бы хорошо было! Никаких проблем.

Но вот беда: нет такого цензора у всех и каждого.

И когда к вопросу о цензуре подключается вся машина, вся махина государства — ох, плохо, дурно приходится писателям, у которых сердце свободно, глотка свободна, а им говорят: мораль! А им кричат: нравственность! А им вопят: нельзя! И затыкают им художественно кричащую глотку. И холодно вымарывают из их книг самолучшие фрагменты, потому что там речь идет о совращении малолетних (привет Маркесу и Набокову), о педерастах (привет Оскару Уайльду), о лесбиянках (привет Марине Ивановне), о зоофилии (привет Питеру Хегу), о разжигании национальной розни (привет Захару Прилепину, Олегу Ермакову и Владимиру Маканину и иже с ними) и тому подобных негожих вещах.

Так где же польза цензуры?

Вернее, где УМНЫЕ люди, призванные РУКОВОДИТЬ цензурой?

Вот с этого — главного — вопроса надо начинать.

Цензура сейчас есть; она скрытая, латентная; она выражается в боязни или небоязни издателя взять и издать ту или иную книгу, в которой речь идет о социально непростых, а проще — о социально вопиющих вещах.

Она — в том, что время от времени выходят странные указы, что у нас в стране разрешено печатать, читать или слушать; правда, по прошествии времени пассионарность этих указов рассасывается сама собой, и о ней мало кто вспоминает.

Литература, существующая на стыке искусства и политики, наиболее уязвима для стрел тайного или явного цензора. Люди, занимающиеся политикой, особенно революцией, часто не понимают, не знают, что они будут делать, когда возьмут власть. Самое страшное для меня — слышать от молодых людей: «Когда мы возьмем власть, мы будет воспитывать мальчиков в специальных казармах, чтобы росли воинами, а девочках в специальных лагерях — выращивать из них матерей».

Вот это будет самая страшная и самая неизлечимая цензура в России.

По сравнению с ней царский цензор с гусиным пером в руке и очками на лысом затылке покажется просто ангелом Господним.

3 комментария на «“Нужна ли цензура в искусстве?”»

  1. ремезов:

    Мнение Лизы о цензуре полностью поддерживаю. В Советском Союзе была цензура. Про идеологическую не говорю (это отдельный вопрос), а говорю про цензуру культурную-бытовую — пустые пошлые вещи до широких масс не допускались. И культурный уровень страны был очень высок. Сейчас культурно-информационное пространство просто завалено пошлятиной и чернухой, под которой зёрна настоящего искусства найти не легко, а молодым людям — просто невозможно. Так что цензура просто необходима: цензура прежде всего культурно-бытовая, а не идеологическая (хотя любая политическая система ради выживания и сохранения своей стабильности просто ОБЯЗАНА вводить идеологическую цензуру). А господа вроде Архангельского сильно заблуждаются,говоря про ограничение доступа: если есть хоть какой-нибудь доступ условно-пагубной продукции к читателю-зрителю, то будет и индустрия, а индустрия в мире капитала ради прибыли обойдёт все препоны и преграды.

  2. Сергей:

    А я больше склоняюсь к мнению Александра Николаевича Архангельского. Нужна самоцензура общества, а цензура извне еще никому не помогала.

  3. Никита:

    Цензура, на самом-то деле, явление хорошее и появилась она задолго до СССР. Просто из-за перегибов её стали воспринимать отрицательно. По сути же — это механизм, задача которого… не дать творческим людям навредить обществу. Иными словами: да, для художника нет табуированных тем, но если он доходит до угара, то вовсе необязательно это «пихать» каждому под видом творения контркультурного гения.

Добавить комментарий


семь + 8 =