Олег Ермаков — «Солдат Данилкин и невидимый царь»

   22 июня — День памяти и скорби, день начала Великой Отечественной войны. Сегодня чтят память всех не вернувшихся с войны,  погибших в боях, замученных в лагерях, умерших в тылу от голода и лишений.  Предлагаем вашему вниманию военный рассказ Олега Ермакова «Солдат Данилкин и невидимый царь».

Солдат Данилкин и невидимый царь

Дядька, как любой деревенский пацан, мечтал увидеть море — и увидел. Ему было семнадцать лет. Чтобы попасть на фронт, прибавил год. И сразу пожалел. Буквально в один из первых дней, когда перед строем новобранцев поставили троих мужиков в исподнем; двоим из них уже было за тридцать, может, все сорок, а третий чуть старше дядьки. Офицер зачитал какой-то приказ. Половину не разобрать было, ветрище дул, нёс дождь со снегом, вороны каркали на деревьях, в строю кашляли… Ну, а перед этими тремя встали пятеро солдат с винтовками, офицер приказал целиться, те прицелились и по отмашке залпом повалили всех троих в грязь со снегом. Офицер подошёл, вырвал пистолет из кобуры и дострелил одного, кажется, того, младшего. А потом их всех, новобранцев, почти так же бил немец, расстреливал в упор, когда они волна за волной шли — на троих одна винтовка — под Оршей на прорыв, на бетонные надолбы с колючей проволокой, и по каскам только щёлкали щелбанцы немецкие. Да и каски не у всех были — тем не щелбанцы, а как будто топором в мёрзлую древесину, такой звук был. Хрясть! Но дядька вышел к Кёнигсбергу и увидел море: в свинцовых водах горящие баржи, лошади, люди в раздутых гимнастёрках, шинелях, кто вверх лицом, кто вверх проломленным запёкшимся затылком. На бархатных дюнах техника, какая ползёт, какая догорает.

Сосны… Вот откуда-то из-за борка и ударил миномёт. Дядька на подводе ехал — сразу соскочил почему-то, каким-то образом пробежал даже, а потом увидел, что подрублен слева, только клочья бурые шинели болтаются и чего-то белое жутко торчит — и тогда упал. Думал, умер. Нет, выжил. В госпитале наколку сделал: синее солнце в волнах, чайка…

Пашке нравилось смотреть на его руки, лежащие на баранке «бенца» горбатого, особенно на правую: солнце на ней было морское, давнее, дальнее, а над сырыми кардымовскими лугами уже выкруглялось солнце местное, громадное и живое. Они выезжали засветло, колесили по окружным дорогам, останавливались на прудах, мелких речках, ловили рыбу, ставили на раков жаки. Бенцем «запорожец» прозвал один автолюбитель. Своей машины у него не было, но зато в марках он сёк. В марках с автомобилями, у него их был целый альбом.

Кардымовские каникулы — это особая песня.

Кардымово — посёлок приличный. Там есть пекарня. Хлеб на этой пекарне выпекают из пшеницы и кукурузы, желтоватый, он сжимается, как пух, с мёдом заломишь полбуханки — сыт полдня, буханку — весь день, не считая яичницы с салом, литра молока, ещё борщ на обед, уха, картошка с укропом и луком в масле, кисель, блины. В клубе по вечерам кино. И есть в Кардымове баня.

По молодости лет в баню Пашка ходил с тёткой. Запомнилось на всю жизнь. Как в облаках, бабы с распущенными волосами, мочалками, шайками и вениками плавают. И все на него лыбятся. А Пашка удивляется на них: надо ж, как всё не так устроено. Мхи под животами — у кого светлее, у кого темнее, а у кого чёрная вакса. Сиськи разнокалиберные, тёмные, розовые, бледные, дерут носы, как лисята, висят брюквой, пышнеют, как тесто. Звон шаек, гром воды. Смех, разговоры у них даже в бане не стихают. Трут мочалками бёдра, пена как в ведре на дойке под коровой. Жопы — белые. Руки и шеи загорелые, а ноги как будто в чулках, у кого повыше, до половины бедра, у кого до колен. Были там и старухи, но смотреть хотелось на молодых, с блестящей кожей, подтянутыми животами. Такой уже он был с детства. Но больше всего его поразила врачиха. Она уже драла ему молочный зуб. Пашка её боялся. И вдруг увидел: она, но как будто и не она, голая, без халата, без щипцов и бурильной машины; сосцы подпрыгивают, как поплавки, а на белой полоске живота внизу — чернейшее, тонкой выделки. Волосы змейками по спине и плечам. Нагибается, переставляет шайку, поднимает руку, намыливает чёрные подмышки. А тётка намыливает Пашку, промывает уши, мешает смотреть. Бабы уже смеются. Тётка всё поворачивает Пашку, а он из-под её руки смотрит — пока мыло не защипало в глазах. Слёзы потекли. А все смеются.

На следующий год Пашка уже ходил в баню с дядькой. Попробовал пива, кто-то поднёс. Тогда показалось несъедобно. Лимонад изумрудный пить с тёткой в буфете было вкусней. А вот рассказы — интересней здесь, в пивной. Скотники, шоферня, железнодорожники, механики — «гнали пену», как говорил дядька. Кто о чём: об авариях на дороге, о сбитых кабанах и прочих происшествиях и, конечно, о рыбе. Некоторые истории кровь леденили. Например, про сомов. Сомы на берег выползали, как крокодилы. Один мужик, Игнатов, только по сомам и работал, был специалистом узкого профиля, знал, какую приманку давать, как квач делать и потом им хлопать по воде, сомы почему-то на эти звуки реагируют, всплывают. Один сом ему палец тросиком сломал. Этот Игнатов и сам на сома похож был: рожа толстая, жидкие усики вислые, глазки водяные. Пашка от него подальше держался, поближе к дядьке. Хотя временами сомневался, сможет дядька дать ему отпор? Дядька Данилкин не любил шума, редко с кем спорил и ходил на одной ноге.

Но нога у него была мощная. Он часами, как цапля, среди тростников простаивал в серой кепке, с папиросой. Выдёргивал карасей, панцирников, как называл он окуней, а тётка их костерила наждачниками. Чистить — мука. Зато и уха — нет лучше. Если не брать в расчёт судака. Но судак ушёл в другие воды. Дядька обещал поехать как-нибудь за ним. Как лист с дуба полетит, судак на зимние квартиры пойдёт — тогда и начинается царская рыбалка. Судака царю на стол подавали, утверждал дядька. Какому царю, не уточнял. Наступала осень, и каникулы заканчивались.

А в начале лета — снова та же песня: в Кардымово. Казалось, каникулы в Кардымове никогда не кончатся.
Рыбацкое солнце над ними ходило. Рыба сама давалась дядьке в руки. А он не всегда её даже брал. В одном ручье после весеннего нереста застряла просто гигантская — по тогдашним, по крайней мере, представлениям Пашки — щучища, и волосатый подводный зверёк уже устроил ей осаду — ондатра. Дядька ондатру шуганул, Пашке велел прочистить ниже по ручью завал, и только и мелькнул пятнистый щучий хвост в ручье. Пашка переживал, но дядька убедил его, что мясо у неё уже невкусное, как фанера, — вот хочется ему попробовать фанеры? Фанеры Пашке не хотелось. А всё-таки выловить такой экземпляр — да, и потом похваляться в школе.

Пашка иногда брал под сомнение боевое прошлое белобрового, как какой-нибудь тетерев-альбинос, дядьки с мягким голосом и синими чуть усталыми глазами. И тётя ему пеняла, корила за всякие мелочи, за соседа, уже начавшего косить на их лужайке, за другого соседа, ставящего мотоцикл у них в гараже, тогда как у него есть свой сарай, а он бережёт место для капусты, картошки и т. д. и т. п.

Но однажды все Пашкины сомнения разрешились. Всё получилось как-то странно, просто, быстро и нелепо.
После рыбалки и купания на озере они позавтракали с дядькой — ели лепёшки, испечённые тётей Машей, запивали холодным топлёным молоком, дядька большой был любитель, особенно золотистой корочки, — и незаметно уснули в бенце… проснулись как будто сразу же от каких-то толчков. Какой-то полуголый незнакомый мужик с мокрой буро-лиловой рожей пристроился сзади и толкает себе бенц прямо в воду. А дальше сразу глубина приличная. Что за идея пришла ему в воспалённую солнцем и водкой голову? Кто знает. А только на оклик дядьки он показался в заднем окне, плутовато улыбнулся и продолжил свою таинственную игру с настоящей всё-таки машиной — не то что бывшая мотоколяска, в которой нельзя было даже удочки спрятать, приходилось привязывать сбоку и костыль тоже — с настоящим автомобилем, горбатым бенцем, и с живыми людьми: дядькой и Пашкой. Тогда дядька схватил первое попавшееся под руку — башмак. Открыл дверцу, выбрался наружу, запрыгал на ноге, держась одной рукой за бенц, а в другой сжимая оружие… Башмак взмыл ввысь, как молот, и обрушился с тупым стуком. Дядька плюхнулся обратно на сиденье, завёл автомобиль, начал разворачиваться, развернулся и проехал мимо сидящего на песке жлоба кучерявого в трусах, размазывающего кровь по рылью и пытающегося убрать эту завесу, чтобы навечно запомнить врага.

Рычаг в дядькиной руке с солнцем трещал и хрустел, бенц мчался по дороге, вдруг свернул — и по кочкам, напрямки. Ведро опрокинулось, панцирники устроили танец сиртаки. Бенц, как танк, сшибая кочки, лозняк всякий, взял откос, хрипя и воя, и на асфальте заглох. Дядька его снова заводит, разворачивает, и асфальт только рвётся прямо под колёса или из-под колёс, не понять. Пашка смотрит в окно: а по лугу бегут какие-то мужики в трусах, трико и майках, один с веслом. Дядька крутит баранку, выгоревшие брови белеют, как у тетерева-альбиноса… Всюду елозят окуни, а между ними огромный опрокинутый башмак из чёрной толстой пропитанной соляркой и мазутом кожи скалится шляпками гвоздей.

Вот когда Пашка и поверил, что дядька был солдатом и переходил вброд огненные реки.

…Только жаль, что за судаком, царской рыбой, они так и не съездили, не успели. Казалось, что кардымовские каникулы никогда не кончатся. Но нет, каникулы однажды заканчиваются. А солдаты умирают от какой-нибудь простуды.

От того времени у Пашки остался рисунок на последней странице тетрадки: солдат на одной ноге несёт под мышкой судаков в дубовых листьях, невидимому царю несёт. А «запорожец», горбатый бенц, на башмак похожий, оставлен почему-то на дальнем холме, в самом углу. Пашка уже запамятовал, что там приключилось, может, аккумулятор сел? Или бензин весь вышел? Или просто так, застрял на вечных колдобинах русской дороги…

Добавить комментарий


семь − 4 =