Роман Сенчин: «Читатель ждёт, чтобы в книгах была реальная жизнь…»

Роман Сенчин — один их самых ярких представителей нового поколения современной литературы. По большому счёту все разговоры о «новом реализме» сводятся к его персоне, а некоторые даже полагают, что «новый реализм» — это исключительно Роман Сенчин.

В нашей небольшой беседе Роман рассказал, есть ли сейчас у нас реализм в чистом виде, оправдало ли надежды новое писательское поколение и почему до сих пор не появилось большого, многолинейного романа о 90-х. Раскрыл он и то, что в настоящее время пишет повесть о событиях декабря 2011 — весны 2012 годов, в которой много политики. А также поведал о кинематографической судьбе своих произведений.

Больше всего жалею, что до сих пор не появилось большого, многолинейного романа о 90-х. Написать его, по моему мнению, может только тот, кто в 90-е был молод, еще вступал во взрослую жизнь. А она тогда была, как минное поле.

Герман Садулаев в разговоре отметил, что сейчас уже нет никакого «нового поколения», новых литераторов, которые вместе вошли в литературу в первое десятилетие века, что сейчас каждый сам по себе. Что ты думаешь по этому поводу, сохранило ли наше литературное поколение общность?
— Наверное, прямо такой общности и не было никогда. Наше поколение — не шестидесятники, которые чуть ли не каждый день встречались в ЦДЛ и прочих подобных местах, часами обсуждали всё на свете. Мы встречаемся эпизодически, случайно… Большинство из нас объединили Форумы молодых писателей в Липках, премия «Дебют» — они показали, что есть новое поколение тех, кто пишет прозу, стихи, пьесы, критику. Показали нам самим, тем кто пишет, что мы не чудаковатые одиночки. Это большое дело. Но всё-таки мы, по точному определению то ли Сергея Шаргунова, то ли Василины Орловой, — разобщенная общность…

А о том, что каждый сам по себе… Наверное. Но так это и всегда было. Нас что-то объединяет — скорее всего, темы, которые появились в реальной жизни в девяностые и развиваются сейчас. Мы пытаемся раскрыть их при помощи литературы. Лично я понимаю и воспринимаю в основном то, что пишут мои сверстники — Прилепин, Кочергин, Гуцко, Елизаров, Шаргунов, Козлова, Бабченко, Садулаев, Рубанов. Писатели старших поколений зачастую говорят о чём-то инопланетном или очень и очень давнем. Вот что меня объединяет с писателями, так называемого, нового поколения.

— Было ли вообще значимым вхождение нашего поколения в литературу, оправдали ли мы надежды, смогли ли чего-то значимого добиться, важное сказать? Мог бы сделать такой промежуточный срез?
— Думаю, что уже кое-что значительное появилось. Перечислять это значительное сейчас не буду — уже много раз это делал. К тому же это мое субъективное мнение, и мои читательские вкусы могут отличаться от вкусов очень многих. Но немалая часть из написанного тем же Прилепиным не канет в Лету. С удовольствием и всё повторяющимся волнением перечитываю рассказы Дмитрия Новикова, Аркадия Бабченко, прозу Кочергина и ещё многое из того, что было написано тридцатилетними в нулевые.

Оправдали ли мы надежды? Как говорится: и да, и нет. Сначала «да». В середине 90-х и правые, и левые утверждали, что русская литература закончилась, и ничего уже не будет. Серьёзные писатели вроде Валентина Распутина, Алексея Варламова, Олега Павлова воспринимались как последние из могикан, над их серьёзностью многие подсмеивались. Но вот пришло новое поколение, и литература ожила, и серьёзность стала востребованной. Пусть даже в узком кругу. Теперь — «нет». Сделано мало за эти восемь-десять лет. Кто-то практически перестал писать (по крайней мере, публиковаться), кто-то растрачивает силы, занимаясь публицистикой, колумнистикой. А век писателя, как правило, недолог. Мало кому удавалось на протяжении десятилетий будоражить читателей. Большинство же вроде бы благополучно писало, печатало написанное, но всё это уходило в пустоту. Больше всего жалею, что до сих пор не появилось большого, многолинейного романа о 90-х. Написать его, по моему мнению, может только тот, кто в 90-е был молод, ещё вступал во взрослую жизнь. А она тогда была, как минное поле. Писатели до сих пор, кажется, боятся его, двигаются осторожно, прощупывая каждый сантиметр миноискателем. Получаются рассказы, повести (которые почему-то называют романами), а полотна нет.

 Реализма в чистом виде почти нет сейчас.

— Можно ли ожидать угасание, новый летаргический сон реализма или, наоборот, он будет только больше искрить?
— Реализма в чистом виде почти нет сейчас. Писатели обязательно что-нибудь такое вставляют в текст (особенно — в финале), после чего перестаешь верить, что это могло быть на самом деле. Не знаю, чем это объяснить. По-моему, реальность очень интересна и насыщена сама по себе для питания прозы… Заметил такую тенденцию: большинство писателей начинают с предельного реализма, с человеческого документа, но уже во второй, третьей книге сбиваются на разного рода фантастику. Может быть, сидя за писательским столом, перестают изучать жизнь вокруг. Сложно понять.

 Практически каждый день происходит что-нибудь такое, на что хочется откликаться. Сдерживаю себя, чаще всего фиксирую эмоцию в записной книжке.

— Будучи писателем, на какие события общественно-политической жизни страны хотел бы откликнуться, в ситуации: не могу молчать?
— Практически каждый день происходит что-нибудь такое, на что хочется откликаться. Сдерживаю себя, чаще всего фиксирую эмоцию в записной книжке. Случается, всё же пишу статейку для какого-нибудь издания. С прозой сложно — даже крошечный рассказ требует много времени, обязательно появляются сомнения, происходит неизбежный размыв оценки. Поэтому проза для отклика не самая подходящая форма… Меня не отпускают события декабря 2011 — весны 2012 годов. Сейчас пишу повесть об этом периоде времени. Там много политики, но в центре всё равно внутренний мирок отдельно взятого человека.

— Ты периодически ходишь на те или иные протестные мероприятия. Зачем, что ищешь там?
— Во-первых, нужно самому многое если не испытать, то увидеть. Во-вторых, то, что происходит в нашей стране, мне не нравится, я считаю это губительным. Пусть пассивно, но выражаю протест. Может, я и не прав и раскаюсь потом, как раскаивались многие писатели после октября 17-го, но сидеть дома и помалкивать не могу.

Сначала появляется идея, иногда сопровождаемая чем-то похожим на озарение. Если идея оказывается навязчивой, то приходится садиться за письменный стол.

— Для тебя писательство — это рутинная работа или яркие озарения, что вообще толкает на написание того или иного текста? Мог бы написать на заказ или под какую-нибудь премию?
— Сначала появляется идея, иногда сопровождаемая чем-то похожим на озарение. Если идея оказывается навязчивой, то приходится садиться за письменный стол. Писать на заказ в плане содержания наверняка бы не смог — сочинения на заданную тему никогда у меня не получались. А «под какую-нибудь премию», этого вообще не понимаю. Пусть мне часто не нравятся те вещи, что получают премии, но я вижу, что это в основном неожиданные, оригинальные произведения, двигающие куда-то нашу литературу.

В тайне надеюсь, что вместо меня, более или менее востребованного сегодня издательствами, напечатают никому не известного гения.

— Что думаешь о существующем положении толстых литературных журналов. Нет ли ощущения, что они растратили весь своей былой авторитет и сейчас в лучшем случае могут рассматриваться в качестве площадки для литературного дебюта?
— К толстым журналам отношусь с прежним уважением, просматриваю каждый номер, кое-что читаю. Это не страшно, что там много вроде бы слабого, не того что хочется найти. Журналы — дневники современной литературы. Этим они и важны. Наверное, им стоит больше усилий прикладывать к поиску новых авторов. Всё-таки популярный писатель, легко издающийся, не должен забивать собой номера толстяков. Поэтому то, что Пелевин, скажем, или Улицкая, или Рубина не публикуются в толстяках, считаю, правильно. Сам я тоже не несу каждую новую вещь в толстые журналы. В тайне надеюсь, что вместо меня, более или менее востребованного сегодня издательствами, напечатают никому не известного гения.

— На твой взгляд, насколько велика и значима роль литературной критики? Высказывание критика вообще имеет ли сейчас необходимый вес?
— Я сам люблю писателям задавать этот вопрос. В отличие от 90-х и начала 00-х многие критику снова считают важной составной частью литературы. Я уверен, что великий критик может влиять на литературный процесс, направлять его. Плох или хорош Белинский, но без него русская литература развивалась бы иначе, и, может быть, не стала бы во второй половине 19 века величайшей литературой в мире… У нас в 00-е появилось немало талантливых критиков, одно время они писали большие, обобщающие статьи, напомнившие мне времена Писарева, Добролюбова. Но что-то в последнее время их пыл приугас. Если пишут, то рецензии или лаконичные заметки. Жаль. Критик должен не просто высказывать свое мнение, но и доказывать его, при этом используя как аргументы далекие от словесности сферы.

Как я заметил, большинство читателей ждёт от нашей литературы нечто вроде того, что писалось в 19 веке, в 60-е – 70-е годы 20-го. Чтобы в книгах была реальная жизнь, но показанная художественно и глубоко.

— Что нужно сделать, чтобы поднять роль и значимость литературы в жизни общества и, соответственно, расширить свою литературную паству читателей?
— Как я заметил, большинство читателей ждёт от нашей литературы нечто вроде того, что писалось в 19 веке, в 60-е — 70-е годы 20-го. Чтобы в книгах была реальная жизнь, но показанная художественно и глубоко. Читатели жалуются, что о происходящем книг почти нет… Конечно, должен быть и авангард, и фантастика, и эксперименты, но все же они вряд ли так сильно отзываются в душах читателей, как почти исчезнувшая реалистическая проза.

— Сам переживал ли какие-то читательские радости в последнее время?
— Буквально только что порадовался рассказу Андрея Рубанова, который называется «Под Микки Рурка». Очень тонкий и точный рассказ.

— Не кажется ли, что большой проблемой нашей литературы является её сконцентрированность на столичных городах Москве и Питере? Как считаешь, можно ли делать литературу на периферии? Лично у тебя не возникало желания удрать из столицы?
— Да, проблема есть. Столичные темы забивают всё остальное. Большинство писателей живёт в Москве и о ней пытается писать. Об остальной России или вспоминают — дескать, вот какое у меня было детство, скажем, в Рыбинске или Красноярске, — или фантазируют. Но всё же сегодня положение чуть лучше, чем в девяностые. Сегодня есть несколько известных и, что немаловажно, модных авторов, которые живут вдалеке от столицы и пишут по большей части не о ней. Это хорошо… У меня постоянно есть желание уехать из Москвы, но я слишком сильно с ней повязан — семьей, в первую очередь.

— Ты всё ещё фанат бумажной книги или постепенно переходишь на электронные? Не напрягает ли, когда видишь свои тексты, выложенные в свободном доступе в сети?
— Читаю книги, в крайнем случае, распечатываю на принтере тексты из интернета. С экрана прозу читать не могу. Не воспринимаю ни язык, ни смысл… К пиратству отношусь плохо, но сам пользуюсь его добычей. Что делать…

— На мой взгляд, многие этой произведения вполне кинематографичны. Не поступают ли предложения, снять по твоему роману или повести фильм?
— Тут, вроде, сняли на «Мосфильме» полнометражный фильм по мотивам моего рассказа «За встречу». Я никакого участия в его создании не принимал, даже не читал сценарий. Осенью обещают выпустить, тогда и оценю, что получилось… На «Елтышевых» приобрели права… К современному кино у меня отношение сложное — есть, конечно, отличные фильмы, но очень и очень много того, что к кинематографу не имеет никакого отношения. Разговаривающие, двигающиеся на экране люди, это еще не кинематограф.

 Когда пишу, удовольствие получаю. Иногда мучительные удовольствия.

— Ты воспринимаешь себя за состоявшегося писателя, получаешь ли чувство удовлетворения от того, что делаешь и мог бы назвать свои наиболее важные достижения?
— Что такое состоявшийся писатель, не знаю. Уверен, что любой, начиная новую вещь, вступает в неё так, словно до того ничего и никогда не писал. Другое дело, что рефлексы никуда не деваются, то помогают писать, то мешают, подсовывая старые приемы и повторы, но тем не менее… Когда пишу, удовольствие получаю. Иногда мучительные удовольствия. Удовольствие сохраняется до того момента, пока не начинаешь читать свою вещь опубликованной. Тогда бывает стыдно, тянет многое переделать, а то и собрать все экземпляры и куда-нибудь спрятать… Достижения свои назвать не могу. Что-то я сделал, конечно, но с каким знаком, судить не берусь.

Сегодня довольно интересное и бурное время. Хотелось бы, чтобы оно не осталось в литературе белым пятном.

— Из разряда желательного: что у нас на литературной повестке и чего литературе необходимо добиться в текущее десятилетие?
— Сегодня довольно интересное и бурное время. Хотелось бы, чтобы оно не осталось в литературе белым пятном. Сколько бы ни повторяли, что для осмысления нужно время, дистанция, история литературы показывает, что честнее и сильнее о времени могут написать только те, кто в нём жил.

Добавить комментарий


девять − = 7