Сергей Носов: «Достоевщины у нас в быту хватает. И гоголевщины, кстати, тоже…»

Наш сегодняшний гость — писатель и драматург Сергей Носов, финалист премий «Большая книга», «Русский Букер», «НОС» и «Национальный бестселлер».  В интервью порталу ThankYou.ru он рассказал о культовых местах Петербурга,  писательских союзах и Литературном институте, в котором он «научился чему-то важному, хотя, быть может, и не тому, по крупному счёту, чему там учили», поведал, чем петербургские писатели отличаются от остальных, а также нарисовал апокалипсическую картину недалёкого будущего, в котором люди превратятся в машины наслаждения, вооружённые интеллектуальными протезами и костылями.

— Вас называют самым петербургским писателем. Какая она, петербургская проза? Чем отличается от других?

— От Петербурга постоянно ждут чего-то особенного, специфически петербургского. Все писатели как писатели, но если ты из Петербурга, обязательно «петербургский писатель». Вряд ли писатель, в котором другие замечают нечто характерно петербуржское, специально озабочивается своей «петербужкостью». Достаточно не изменять себе и стремиться к тому, что для тебя лично естественно, а кем тебя обнаружат другие, это уже дело десятое. Сейчас опять заговорили о петербургском тексте, причем в его современном изводе. Мне об этом трудно судить, для меня это все слишком близко. Лично моя проза, возможно, родственна той части петербургской, и не только петербургской, литературы, которая особенно чувствительна к общекультурному контексту, не боится гротеска, парадоксального взгляда на вещи, на время, внимательна к ситуации «здесь и сейчас», не брезгует ни бытом, ни в бытийном измерении представлением человека. Петербургские авторы менее торопливы. Уважающие себя петербургские авторы редко ориентируются на сиюминутный эффект. Часто понимают текст как вещь. До сих пор у нас есть и такие, кто пишет в стол, – не из гордыни, а потому что сами не знают, что делать со своими сочинениями, как с ними быть.

— «Петербургская литература» — это понятие географическое, или есть писатели из других городов, которых за стиль можно было бы причислить к когорте «петербургских» авторов?

 — В метафорическом смысле Петербург, небесный ли, подвальный ли, понятие не географическое. Можно было бы назвать много кого, с другой пропиской, кто и знать не догадывается, что он «петербуржец».

  Из той самой шинели мы все вышли, и все примеряли на вес тот самый топор.

— У всех писателей есть предтечи, учителя. В вашей прозе чувствуется влияние Достоевского, а порой и Гоголя. Можете ли назвать себя продолжателем традиций этих писателей? Или кажущаяся «достоевщина» — это привкус той самой «петербургской» прозы?

— Достоевщины у нас и в быту хватает. И гоголевщины, кстати, тоже. Но что касается литературы, я уже это не первый раз о себе слышу, и кто бы мне объяснил, в чём чувствуется влияние Гоголя и Достоевского на меня? Из той самой шинели мы все вышли, и все примеряли на вес тот самый топор. Ну да, большую часть жизни я прожил у Сенной площади. У меня в романе «Член общества, или Голодное время» один эпизодический персонаж выкрикивает в подпитии: «Каждый писатель должен по капле выдавливать из себя Достоевского!» А начинается роман с того, что герой за трое суток прочитывает всего Достоевского в 30 томах, и это ему зачитывается как дипломная работа на курсах сверхбыстрого чтения. Впав в депрессию, он сдает все 30 томов в «Старую книгу». И тут к нему та самая «достоевщина» подбирается и начинает его помаленьку утюжить. Всё это, может быть, и хорошо, но, думаю, маловато, чтобы мне считаться учеником Достоевского. А на мысли о Гоголе моих критиков наводит исключительно моя фамилия. Хотя я их обоих люблю. О Достоевском писал несколько раз.

— Продолжаете ли писать стихи?

— Редко. Чаще всего нахожусь в состоянии, когда могу стихи не писать, а в таком состоянии их и писать не надо. Но, вообще говоря, занятие стихотворством — это вроде алкоголизма, болезнь неизлечимая. Как известно, алкоголики делятся на пьющих и непьющих. Он, может быть, пятнадцать лет в завязке, а потом хрясть стопарик – и понеслась. Вот и с поэзией так же. Я не знаю, что от себя ожидать.

— Остаётся ли Петербург культурной столицей, законодательницей вкусов? Или сегодня он на отшибе бурной культурной жизни, в том числе литературной?

— «Культурная столица» — это бренд, который в силу определенной политической ситуации заменил ярлык «криминальная столица». При опальном губернаторе Яковлеве «столица» была названа криминальной, пришла Матвиенко — и «столицу» сразу объявили культурной. Между тем, столица у нас одна, Москва, и она будет оставаться столицей во всех отношениях, пока в ней сходятся финансовые потоки. А быть ли Петербургу законодателем вкусов, зависит не от него, а от тех, кто взыскует определенных вкусовых ощущений. Петербург, подверженный множеству влияний, всегда мечтал оставаться самим собой. Похоже, ему это удаётся. Ну а то, что он часто в тени (именно в тени, а не на отшибе), кто ж в том виноват? У нас, конечно, много своих достижений, но они обычно не на виду.

  — В Москве славен буфет ЦДЛ, в котором сгинуло немало талантов; Булгаковский дом, где вечерами собираются молодые поэты; литературный и интеллектуальный оазис — магазинчик «Фаланстер». Есть ли такие культовые места в Петербурге? В каком из них можно повстречаться с писателем Носовым?

— С писателем Носовым можно повстречаться в разных местах, но вот чем похвастаюсь: у писателя Носова, в его сочинениях, можно со многими из этих мест повстречаться. Люблю привязывать действие к определенным городским реалиям. Они у меня не всегда названы по имени, но обычно сразу распознаются знатоками. Например, достопамятный «кабак» в Доме писателей, дело прошлое, впрочем, – он в буквальном смысле сгорел (на причины пожара намёк в «Голодном времени»). А еще был «Проектъ» на улице Рубинштейна, там мои персонажи из романа «Грачи улетели» кипятились в спорах о современном искусстве. А еще в том же романе герою крышу снесло в кафе «Фишфабрик», относящемся к Пушкинской, 10. И тайком поминали героя в легендарном «Борее». К нашей радости, «Борей» и поныне живее всех живых – самая знаковая институция из так называемых культовых. А ещё можно было бы назвать пару-тройку рюмочных, пару-тройку книжных магазинов, котельные наших друзей. Последнее – совсем уже исчезающая натура: исторические котельные в Петербурге повсеместно заменяются блочными модулями.

— На нашем портале опубликован Ваш сборник «Пьесы для чтения», в него вошли пьесы, которые успешно шли в российских театрах, в том числе и на сцене БДТ. Нравятся ли Вам постановки Ваших пьес? Удаётся ли режиссёрам понять и раскрыть Ваши замыслы?

— Режиссеру раскрыть авторский замысел в пьесе не сложнее, чем, вообще говоря, читателю – в романе или рассказе. Чем читатель в смысле проницательности хуже режиссёра? Все мы читаем, и все, стало быть, раскрываем те самые замыслы. А режиссёр, он просто активный читатель. И далеко не всегда он видит свою задачу в том, чтобы донести до зрителя замысел, как Вы говорите, автора пьесы, или идею. Я вот лично чувствую себя ответственным за текст. Вплоть до знаков препинания. Спектакль – это в основном зона ответственности режиссёра, актёров (если пьеса плохая, зачем её брать у драматурга?).

— Участвуете ли Вы в репетициях и работе над спектаклем?

— Есть у режиссера вопросы – обязанность автора ему помочь, нет вопросов – лучше ему не мешать. Только как у нас? Пьес не читаем, а судим о них по спектаклям. А это как о масти лошади судить по выражению лица всадника. Приятно, когда поздравляют с премьерой, но правильнее было бы поздравлять с написанием пьесы.

  — Есть ли любимые спектакли?

— Спектакли мне нравятся многие, и с артистами мне очень везет. Но самые яркие впечатления связаны с первыми постановками, а таковые у меня случились на радио. Когда впервые услышал, как другие произносят твой текст, и звучит он совершенно иначе, чем звучал в твоей голове.

  Будем превращаться в машины наслаждения, вооруженные интеллектуальными протезами и костылями.

— Почему люди перестали читать книги? Не только молодёжь, но и старшее поколение предпочитает кино, телевизионные ток-шоу, Интернет. На худой конец, фаст-буки, книги одноразового пользования — любовные романчики и детективы. Что загнало литературу в подполье? Может, она сама?

— Да нет, литература тут ни при чем. Мы сами сильно меняемся. Можно ведь продолжить вопросы. Почему мы перестали добывать для себя пищу, почему добыча заменилась шопингом? Почему перестаем понимать, что едим, и даже перестаем интересоваться составом продуктов? Мы всё меньше запоминаем. Уже не помним ни дат, ни номеров телефонов, ни пути из варяг в греки. И вообще, зачем нам помнить и знать лишнее, если под рукой Википедия и прочие источники информации? Но кто знает, что мы сочтём лишним через несколько лет? Таблицу умножения? Умение читать по слогам? Не только читать будет необязательно, но и думать. Целые участки мозга станут рудиментарными. Атрофируются, как крылья у страуса. Будем превращаться в машины наслаждения, вооруженные интеллектуальными протезами и костылями. Какое уж тут чтение, какая литература!

— Вы окончили Литературный институт. Что даёт профессиональное литературное образование? Нужно ли оно будущему писателю? Или, может, наоборот, вредно?

— Не уверен, что это  должно называться «профессиональное литературное образование». Мы все получали одну специальность – «литературная работа». Чтобы заниматься литературной работой (например, работать в издательстве) вовсе не обязательно быть писателем. И наоборот, чтобы стать писателем, не обязательно получать специальность «литературная работа». Другое дело, что в Литинститут принимают тех, кто уже ощутил вкус авторствования – туда творческий конкурс. Можно, конечно, назвать множество писателей, обошедшихся без Литинститута, а можно вспоминать тех, кому Литинститут помог, – но о чём спор? Кому-нибудь Литературный мешает? Мне, заочнику, Литинститут середины 80-х напоминал отчасти большую лабораторию, отчасти клуб. Помню это ощущение живой среды. Мне и в Ленинграде было с кем общаться, но в Москве тогда было свободнее, веселее. Я действительно научился чему-то важному в Литинституте, хотя, быть может, и не тому, по крупному счёту, чему там учили. Он тем и хорош, что каждый там волен найти что-то важное для себя. Не знаю, каков сейчас Литинститут, но вряд ли его значение стало ниже сегодня, когда многие начинают писать так, словно до них вообще никакой литературы не было.

— Что Вы думаете о «расстрельном» списке неэффективных ВУЗов, в который попал и Литературный институт, а также несколько творческих ВУЗов Петербурга?

— Ерунда какая-то с этим списком. Недопустимо применять единые критерии для оценки эффективности различных ВУЗов, тем более таких своеобразных, как Литературный институт или Театральный. Да и что они вообще понимают под эффективностью? При всём моём интересе к абсурду должен заметить, что, если он и бывает иногда уместен в литературе, в жизни его проявления обычно производят гнетущее впечатление.

— Вы состоите в Союзе писателей? Ваше отношение к творческим союзам? Что они дают писателям сегодня? Какова их роль в литературной жизни?

— Меня приняли по первой книге, аж в 1991, тогда ещё был единый Союз писателей. Приняли, а Союз раскололся. Потом союзы враждовали, потом пытались то ли соединиться, то ли соподчиниться, потом вообще стало не очень понятно, что подразумевается под Союзом писателей. Я уже много язвительного писал про все эти творческие союзы, но всё же мне бы не хотелось, чтобы мое мнение о писательских организациях пополнило список аргументов к их роспуску. Знаю, что многие к своему членству в Союзе писателей относятся очень серьёзно. Есть и такие, кто гордится своим нечленством в Союзе писателей, я их понимаю. Некоторые придают едва ли не политическое значение членству в том, а не в другом Союзе писателей. Так что определённое значение писательские союзы имеют. Но меня всегда удивляло внимание общественности к внутрисоюзовским писательским событиям. Никого же не волнует, что происходит в Союзе иллюзионистов или Союзе филателистов. А там наверняка интереснее.

— Есть ли у вас литературные ученики? Молодые писатели, с которыми делитесь мастерством, которых поддерживаете в литературной деятельности?

— Недавно мне предложили провести несколько занятий с начинающими авторами. Я сразу предупредил, что научить, как надо писать, не смогу, но смогу, возможно, как не надо. У тех, кто записывался ко мне, в основном одна проблема – «страх бумаги», неуверенность в собственных силах, способностях, нерешительность. И стал я себя ощущать отнюдь не литературным гуру, а кем-то вроде начинающего психотерапевта. Опыт обоюдополезный, смею надеяться.

—  Какие у вас отношения с вашими читателями? Участвуете ли вы в писательских встречах с читателями?

— С моими читателями у меня все в порядке, потому что они – мои. Не «мой» читатель меня и читать не будет, закроет книгу, пробежав глазами страницу. А про писательскую встречу у меня рассказ есть – «Полтора кролика». Там писатель повеситься собрался, но в последний момент вспомнил, что у него вечером выступление в библиотеке, читатели соберутся, ждать будут, – делать нечего, пришлось пойти, невзирая на слякоть. Так что встречи с читателями — это дело очень ответственное.

— Печатные тиражи во всё мире падают, а популярность электронных книг набирает обороты. Каким видится Вам будущее «бумажной» книги? Как относитесь к электронной книге?

А я бы не торопился хоронить бумажную книгу. Более надёжного, более проверенного носителя памяти, чем печатная книга, наша цивилизация не придумала. А мы сейчас отдаём себя в заложники собственным технологиям, возжелав накопленную человечеством информацию поставить в зависимость от состояния электрических зарядов в полупроводниковых кристаллах. Ну а вдруг? Знаете, моя жизнь выпала не на самое драматическое время, бывали времена и похуже, но и на моей памяти исчезали сигареты, соль, бензин. Никто не знает, с чем придёт к нам Великая Встряска. Вот даст хотя бы всеми хаемый глобализм трещину, и останемся мы, скажем, без определённых источников питания, а то и без самих компьютеров, потому что всем будет не до того. И что тогда? Хотя кто же спорит, электронная книга — это удобно. Но я не из тех, кто, переезжая с места на место, торопится избавиться от своей библиотеки.

2 комментария на «“Сергей Носов: «Достоевщины у нас в быту хватает. И гоголевщины, кстати, тоже…»”»

  1. Андрей:

    Одно из самых интересных интервью, приятный, интеллигентный писатель. Спасибо за знакомство с ним!

  2. Нор:

    Питер еще Русский город?
    При чем тут Носов которого писателем назвать трудно. Человек просто свою мерзость выносит на всеобщий обзор. Человек к такому нормально относится не имеет права, если он Человек конечно.

Добавить комментарий


девять × = 36