Светлана Замлелова: «Книжный бизнес — индустрия по ломке читательского сознания»

На прошлой неделе на портале ThankYou.ru состоялся релиз нового романа Светланы Замлеловой «Блудные дети» о России 90-х. «Блудные дети» – это типичная история «потерянного поколения», в одночасье оставшегося без жизненных ориентиров и без идеалов. Но это и роман о Любви и Дружбе, о поисках ответов на «проклятые» русские вопросы.

Мы поговорили со Светланой об Иуде, Америке и тюремной зоне, «новом реализме», манипуляции читательским сознанием и книжном бизнесе.

— Тема твоей диссертации — образ Иуды в литературе. Почему выбрала эту тему? Нет ли желания положить этот образ в основу своего художественного произведения?

— Диссертация, действительно, посвящена Иуде Искариоту, но тема несколько иная. Этот образ, по-моему, актуален сегодня более чем когда-либо раньше. Человек всегда живёт здесь и сейчас. Но в определённом месте и в определённое время господствуют разные умонастроения, зависящие от целого ряда внешних обстоятельств. Именно эти умонастроения определяют систему ценностей и особенности восприятия человеком себя и окружающего мира. Представления человека о мире сказываются на его деятельности, в том числе и на художественном творчестве. Искусство позволяет взаимодействовать сознательным фантазиям и бессознательным влечениям, становясь психологическим документом эпохи. Как мошки в янтаре застывают в искусстве фрагменты психики, по которым затем и можно восстановить портрет эпохи. Ещё недавно в западноевропейской литературе отображался тот человеческий тип, что принято называть прометеевским или фаустовским. Прометей, похитивший для людей огонь у богов, овладел высшим, недоступным для смертных секретом, что помогло людям не просто облегчить себе жизнь, но и обрести силу. Мечтая о земном всемогуществе, Фауст, не убоявшись Бога, обратился за помощью к дьяволу. Русская литература отображала иоанновского человека, склонного к различению в каждой песчинке присутствия Божества. Это не деятельный, но созерцательный тип, сомневающийся и страдающий от несовершенства мира. Иоанновский человек не одержим жаждой власти, он ищет каких-то абсолютных идеалов, отсутствие которых доводит его до полного безразличия и непотребства. Но всё это было когда-то. Современный человеческий тип, хотя и сохраняющий рудиментарные черты, приобрёл много нового. Прометеевский и иоанновский типы сливаются в нечто единое, и это слияние отражается в литературе. Мы застали тот исторический миг, когда один человеческий тип сменяется другим. На место прометеевского и иоанновского человека пришёл иудин человек.

Положить этот образ в основу литературного произведения у меня нет желания, поскольку однажды я уже это проделала и повторять не хочу. То есть литературный опыт оказался первичным. Повесть «Иуда» вошла в книгу «Гностики и фарисеи», представленную на ThankYou.ru. Эта повесть написана от первого лица. Герой сам рассказывает историю и мотивы своего падения. В повести воссоздана историческая среда – реконструирован Иерусалим, обыгрываются обычаи и нравы эпохи. Кроме того, чтобы писать от первого лица, автору необходимо вжиться в образ своего персонажа, нужно на время стать тем, о ком ты пишешь. А это, откровенно говоря, оказалось не самым приятным делом.

Америка и зона прочно вошли в нашу жизнь, и так просто они не уйдут.

— Сегодня не только разговорная речь, но и художественные произведения щедро приправлены англицизмами, блатными словечками и нецензурщиной, которые разъедают русский язык, словно ржавчина железо. Может, это закономерный процесс, как обогащение русского языка французскими словами в XVIII-XIX веках?

— Конечно, закономерный. Вот только процессы несколько разные. Когда в XVIII-XIX веках в русский язык входили французские слова, это было связано с тем, что Франция считалась оплотом Просвещения, родиной утончённой культуры. Нашим предкам казалось, что подражание французам сделает их культурными и галантными. Правда, в результате войны1812 г. эти фантазии несколько поутихли. Известно, например, что вскоре после войны в1823 г. в Москве образовалось общество любомудров. «Любомудрие» означает то же, что и «философия». Но московские сократы неспроста русифицировали греческое слово. По их мнению, французское Просвещение опорочило философию. Мало того, что идеалы Просвещения, на которые совсем недавно уповали народы Европы и России, оказались утопией, а французские философы – обыкновенными болтунами. А тут ещё Франция – оплот галантности и образованности – варварски вторгается в Россию. А французы – нация философов и эстетов – грабят, убивают и насилуют не хуже гуннов. И тогда галломания не всеми приветствовалась. Пример – «Мысли вслух на Красном крыльце графа Ростопчина». Там, в частности, говорится: «Господи помилуй! Да будет ли этому конец? Долго ли нам быть обезьянами? Не пора ли опомниться, приняться за ум, сотворить молитву, и плюнув, сказать французу: сгинь ты, дьявольское наваждение!»

Однако на фоне англицизмов и тюремно-лагерно-блатного жаргона галломания кажется невинной забавой. Едва ли кто-то может рассчитывать выглядеть культурнее, подражая американцам. Понятно, когда из-за границы приходит что-то новое, то название новшества закономерно входит в чужой язык. Но когда отдел в магазине вдруг отчего-то называют «корнером», а продавца «сэйлсмэном», понимаешь только одно: что ты чужой на этом празднике жизни.

Америка и зона прочно вошли в нашу жизнь, и так просто они не уйдут. Думаю, что у обеих есть кое-что общее, а именно – брутальность. И Америка, и зона – это, прежде всего, образ крутого парня, который не шибко любит думать, зато отвечает за базар. Видимо, такой образ сейчас востребован. Когда в XVIII-XIX веках Франция противопоставлялась грубой, мужицкой России, отечественные любители прекрасного перешли на французский язык. Говорят, что наше общество стало инфантильным. Вполне естественно, что отечественные «инфантилы» натягивают на себя брутальный образ. Делать ничего не нужно, зато полная иллюзия того, что ты человек ответственный и в обиду себя не дашь.

 

— А как ты относишься к табуированным темам в искусстве? Нужна ли сегодня цензура?

— По-моему, стоит разделять искусство и табуированные темы. Мне, во всяком случае, эти темы в искусстве не интересны. А для любителей есть специальные издания и даже специальные заведения, где можно отвести душу. Что касается цензуры, то какой-то контроль за потоком информации определённо нужен. Каким именно он должен быть – сходу сказать не могу.

— Кто твои учителя в литературе?

— Учителей много. Учиться, по-моему, стоит всегда. Разумеется, у тех, у кого есть, чему поучиться.

— Твоё творчество — это безусловное следование традициям великой русской прозы XIX века. Нет ли ощущения, что занимаешься литературой вчерашнего дня? Есть ли что-то новое, что ты пытаешься привнести в художественное повествование?

— Наверное, это не совсем точно. «Безусловное следование» – это что-то вроде «настоящей женщины». Что такое «безусловное следование», а что такое «условное»? Если иметь в виду требовательность к качеству текста, неприятие в литературе мата и физиологии, отношение к русскому языку, как к художественному средству, интерес к человеку, традиционную систему ценностей – то, да, в этом случае «безусловное следование». Если имеется в виду что-то другое, тогда не знаю. Можно ли перечисленное выше назвать «вчерашним днём»? Тоже не знаю. Возможно, для меня вчерашний день – это одно, а для других – другое.

Но и о русской литературе XIX века я бы не стала говорить «вчерашний день». Давайте хотя бы поднимемся до заданной ею планки. А потом уже что-нибудь скажем. Скорее, ощущение вчерашнего дня вызывает, за редким исключением, современная отечественная словесность, которая по отношению к русской литературе XIX века стала шагом назад.

Мат, описания половых актов, однополой любви – это не есть новизна, это старо как мир. Новизна вообще не может быть искусственной. Любая новизна – это всегда сам автор, это естественное самовыражение. Если художник говорит себе: «Дай-ка я внесу новизны», получается то, что мы имеем сегодня – не литература, а лечебница. Повторюсь, литература – это не схема, это творчество, самовыражение. Она стихийна и во многом непосредственна, она создаётся на бессознательном уровне. На выходе это реализация интуиций. Литература интересна автором, а не голым стилем. Стиль – ничто, автор – всё. Другими словами, только индивидуальность автора создаёт и стиль, и содержание.

Если хочешь быть новым, не стоит названием заявлять о вторичности.

— Как относишься к так называемым «новым реалистам»? Твою прозу ведь тоже смело можно назвать «новым реализмом». Не отождествляешь ли ты себя с этим литературным течением?

— Не надо, пожалуй, так называть мою прозу. Это просто реализм. Тем более я не вполне понимаю, что такое «новый реализм», чем он отличается от старого и где проходит граница между ними. В нашей литературе традиция реализма никогда не прерывалась. Поэтому совершенно непонятны причины возникновения этого течения внутри течения, этого субреализма.

Появление направления с приставкой «нео» возможно в том случае, когда возникает потребность возврата к хорошо забытому старому. «Неочтобытонибыло» – это всегда обновление. При этом должно быть понятно, в чём состоит обновление и чем новое отличается от старого. Но на пустом месте обновление невозможно. То есть возможно как PR-акция. Но не более.

Кроме того, писателям пристало аккуратнее относиться к слову. Дело в том, что «неореализмом» называлось направление западной философии XX в., а также направление итальянского кино и литературы. То есть это не может считаться новым хотя бы потому, что это уже было. Это всё равно, как если бы сейчас вдруг появился ещё один импрессионизм или ещё один дадаизм, или ещё один футуризм. При этом без всякой связи с предыдущими. Если хочешь быть новым, не стоит названием заявлять о вторичности.

 

— На портале ThankYou.ru опубликованы твои переводы французской поэзии. Я знаю, что ты изучаешь ещё и балканские языки. Не собираешься взяться за переводы сербских или болгарских авторов?

— Опубликованных переводов с сербского языка у меня, действительно, нет. А переводы с болгарского выходили. Это, прежде всего, статьи современного болгарского литературоведа Панко Анчева, в том числе статьи о М.М. Бахтине, о классике болгарской поэзии Димчо Дебелянове. Выходил также мой перевод сказки в стихах современной болгарской поэтессы Генки Богдановой.

— Читающее сообщество сжимается, как шагреневая кожа, читателей становится меньше, чем писателей, а лучшая участь для книги — быть экранизированной. Тебе не кажется, что литература — это искусство прошлых веков? Может, аудиовизуальное искусство больше отвечает культурным потребностям современного человека? Тебе не кажется, что наше литературное ремесло всё больше напоминает канувшее в лету искусство златошвейки или переплётчика книг?

— Хорошее сравнение. Но, по-моему, так можно сказать не о писателе вообще, а о части писательского сообщества, чьё творчество – это ручная работа, индпошив, а не ширпотреб. А с тем, что литература – это искусство прошлых веков, я бы не согласилась. Человечество переживает кризис, что неминуемо отражается и на литературе. Но всё ещё не раз может измениться.

Литература, как и многое другое сегодня, зависит от рынка и во многом существует по его законам.

— Сегодня в России, как и во всём мире, торжествует «сценарный» литературный стиль: книга должна быть написана простыми, короткими, информативными предложениями и представлять собой набор диалогов, разбавленных ремарками. Да и диалоги, увы, не платоновские: лексикон героев современных «бестселлеров» немногим богаче, чем у Эллочки-людоедки. Может, те, кто не следуют этому стилю, страшно далеки от народа? Может, современные писатели ориентируются на вкус публики? Или, напротив, своими фаст-буками они сами и формируют этот убогий вкус?

— По-моему, как раз те, кто следует этому стилю, страшно далеки от народа. Откуда они знают вкус публики? Неужели, прежде чем писать, проводили социологические исследования? Просто необходимо помнить, что книжный рынок – это такой же рынок, как и всякий другой. И действуют здесь именно законы рынка, а не что-то ещё. Было бы наивным думать, что вот только стоит хорошо написать, как всё тотчас заработает само собой. Не заработает. Продавца меньше всего заботят творческие муки и прорывы в трансцендентное. Индустрия по ломке читательского сознания – все эти премии, «раскрутки», billboard`ы и пр. – существует не с целью выявления талантов, но с целью формирования новой потребности. Из имени производителя текста, как из названия, например, модного дома, формируется brand – своего рода гарантия качества. То есть качества-то, может, нет и в помине, но потребителю текста при помощи технологий манипуляции сознанием вдалбливают, что это не что иное, как национальный bestseller, большая книга и так далее в том же роде. Заглотивший наживку читатель отправляется в магазин и, думая, что покупает книгу, покупает хорошо разрекламированный товар. Нет никакого смысла писать велеречивые платоновские диалоги – процесс производства должен быть ускорен. Иначе просто снизится объём продаж. Литература, как и многое другое сегодня, зависит от рынка и во многом существует по его законам. Здесь ответы на многие вопросы…

2 комментария на «“Светлана Замлелова: «Книжный бизнес — индустрия по ломке читательского сознания»”»

  1. Владимир Глазков:

    Спасибо, Светлана Георгиевна, за глубину.

  2. Николай БЛОХИН:

    Размышления Светланы Георгиевны о судьбе русской литературы, русского языка хочется читать и перечитывать. И не раз. Я благодарен Светлане Георгиевне за столь щедрые размышления.

Добавить комментарий


9 × шесть =