Улья Нова «Реконструкция Евы»

«Реконструкция Евы» – сборник малой прозы Ульи Новы, молодой писательницы, которая уже получила признание мэтров отечественной литературы.

В этой книге реальность соединяется с магией, и привычный мир мегаполиса превращается в волшебное пространство сказки. Герои Ульи Новы – архитекторы, музыканты, люди творческих профессий. Любовь, предательство, брак, самореализация, умение прощать и понимать тех, кто слабее тебя и проще, – вот основные темы сборника. Эта книга вызывает в памяти лучшие образцы творчества Людмилы Петрушевской и Татьяны Толстой.

Публикуем рассказ «Туча» из этого сборника.

ТУЧА

Он и она почти одновременно обратили внимание на небольшую темную тучку, маленький синяк неба. Заметили и не придали ей никакого значения.

Сидели, прижавшись спинами, на толстом сосновом пне. Отдыхали после многочасовой ходьбы по едва различимым лесным тропинкам, по черным проплешинам ельника, с разбросанными под серыми патлами прыщами мухоморов. Молчали. Не размыкая рук, вместе склонялись, чтобы пробраться между колючими упругими переплетениями веток бурелома, с паутинным тюлем, со вспышками коралловых ожерелий бузины. Схватив ее на руки, он перешагивал через лежащие на земле мертвые деревья, и переливчатые брызги ее смеха наполняли лесное молчание.

Бродили, опустив головы, вороша ногами искрящуюся траву поляны, насыщенную густым, звенящим запахом земли, листьев, хвои. Запах этот менял оттенки в зависимости от освещения, от лесного стука, вздохов старой сосны, крика птицы, трепета листвы на ветру, далеких голосов, мягкого уютного шуршания примятой ногами травы. Тонкие, разбросанные в беспорядке колонны березовых стволов с шершавой ароматной корой взмывали своей зеленой гривой к голубому небу. Пробившийся сквозь листву луч вился в воздухе, прыгал по поляне солнечными бликами. Мерцающие шелковыми крыльями белые бабочки с трепещущей наивностью вспыхивали перед глазами. Затаенная за стволами, под кринолинами елей, в темных ямах под выкорчеванными пнями тишина, вдыхала молчание, делая лес музыкальным инструментом, большущим органом. Лес притих, разморенный на солнце. Дыбился, двигался неподвижно, шумел беззвучно. Дожидался чего-то. Баюкал в своей огромной пушистой колыбели множества пчел, мух с витражными крылышками, кузнечиков, тянущих одну и ту же ноту в острой шевелюре осоки, лис, навостривших уши где-то в оврагах, холодных жаб, притаившихся на тропинке, лося, сдиравшего с молоденького ствола свитки с письменами черных точек и черточек.

Лес убаюкал его и ее, единым белым пятном растянувшихся на лучистом нефрите травы. Он видел небо, пересекаемое узкими лезвиями травинок, видел колышущиеся черные струи ее волос, поблескивающих на солнце. Он видел ее лучистое лицо с морщинками вокруг черных глаз, на фоне сочного зеленого покрывала травы. Она видела нахохленные чубы осин, со стволами, серыми как его волосы, которые она то поглаживала, то мяла, то тянула, как поводья, вызывая едва уловимую боль. Он видел маслянисто-розовый профиль ее соска и столпившиеся, замершие вокруг поляны серые отряды кленов. Некоторые мгновения он проводил, зажмурив глаза: вслепую целовал пушистых волосатых гусениц, гладил маленьких выдр с жесткой колючей шерсткой, залезал пальцами к ним во рты, пощупать острые зубки, но не находил их, а находил слизней, вынырнувших из раковины гигантских улиток и плавники скатов-детенышей. Снова открыв глаза, видел ее лицо, объятое истомой, чувствовал скольжение ее рук по своему телу, охлаждающее дуновение ветерка, пчелу, маячившую над лесным колокольчиком совсем близко от его щеки, угадывал далекий лай, далекий стук топора. Она разглядывала его лицо, выражение которого каждое мгновение менялось, становилось грустным, улыбчивым, напряженным, свидетельствовало о легкой боли. Тогда-то она и заметила, что небольшое сине-серое пятнышко на небе увеличилось и напоминало уже довольно внушительных размеров кровоподтек.

Пока они, усталые, лежали на спинах: он, с закрытыми глазами, на ощупь выкладывая на ее груди узор из травинок и сосновых игл, она – рассматривая зеленые шевелюры кленов, кровоподтек разрастался. Подул более настойчивый, прохладный ветер. Его рука почувствовала, как ее кожа становится шершавой кожицей ощипанной птицы, и сосок недоверчиво сжимается. Смахнув с груди причудливый иероглиф сосновых иголок, она привстала на четвереньки, извиваясь, натягивала синее платье, искоса рассматривала белое изваяние его тела на сочно-зеленом ковре трав. Он продолжал лежать с закрытыми глазами, обдуваемый ветром. Травы поляны колыхалась легкими волнами, словно чьи-то руки гладили эту шкуру земли.

Кровоподтек рос, наплывал с горизонта как подкожное кровоизлияние неба, занимая все больше и больше пространства. Сизым козырьком навис над поляной. Натянув брюки и рубаху, он оглядывал синее бурливое тело зарождающейся тучи, раздумывая, стоит ли из-за нее беспокоиться.

Серо-сизая, медленно и плавно движущаяся громада, словно знала цель, без единой остановки и передышки она впивалась в голубую гладь неба. Могучая, напоминала обликом нечто бычье, будто огромное стадо воздушных бизонов неслось по небу, поднимая на нем серые клубы пыли.

Незаметно туча укутала собой уже половину поляны, сделав траву матовой, черно-зеленой. Лес перестал улыбаться и зашумел. Движение тучи становилось с каждой минутой все заметнее, все стремительнее, словно она летела, упиваясь восторгом нарастающей спешки, насыщаясь голубой кровью неба, утопив в себе солнце, парчовую ткань его лучей и лесную тишину.

Спустя пять минут они уже бежали по гудящему, потемневшему лесу, по узенькой дорожке мимо пытающихся удержать их прутов орешника, шершаво бьющих в лицо листьями, мимо одинокой немыслимо изогнутой сосны, напоминающей горные кавказские деревья. Бежали в сторону поля, над которым, высоко в небе, по еще не затянутому тучей ясному дню скользил, раскинув крылья, сокол или ястреб, захлебываясь в восторге кружения, скольжения по воздуху. Но туча обгоняла их, двигалась с нарастающей скоростью, росла вширь, жадно пожирая на своем пути ясность и голубизну. Небольшая стая черных птиц, не то воронов, не то дроздов, сорвалась с поля и двинулась в сторону леса, почуяв предстоящий ливень.

Сначала они бежали, весело смеясь, не размыкая рук, оставляя позади группки берез на желто-зеленых полянках, кочки, поросшие земляникой и лесной ромашкой, небольшие овражки. Дыхание учащалось, уши начинали болеть от бега, щеки горели, как на январском морозце. И улыбаться уже не было сил. Она выпустила его руку из своей, поправила на бегу растрепавшиеся волосы, смотрела на редкие ромашки и пижмы, мелькавшие вдоль тропинки. Он бежал рядом, намотав на руку пакет с двумя подберезовиками, наблюдал небо над полем, по которому, немного обгоняя их, летела туча, своими движениями напоминая движения большой хищной рыбы.

Тропинка расширялась, выход из леса торжественно обрамляли две березы и раскидистый дуб. Она устала, перешла на шаг, остановилась. Он шел впереди, один, а потом снова побежал, оставив ее и этот лес позади и в памяти навсегда.

Отдельные робкие, словно случайные капли, упали на тропинку, влажно коснулись щеки. Он бежал мимо участков дачников с аккуратными клумбами цветного горошка и бархатцев. Мимо деревенских наделов, неказисто окруженных частоколом заборов с наискось, наскоро прибитыми досками. Вспышки цветов золотого шара над черной жирной кучей навоза. Он несся мимо коричневых маленьких курочек, породистых цветных петухов, суетливой женщины у синего рукомойника, мимо заборов, мимо стопки бетонных плит, уже под косыми ударами крупных, резко бьющих капель, под нарастающий шум разбуженной листвы, оставляя позади возмущенные возгласы петухов, настороженные выкрики, собачий лай.

Редкие капли падали, разбиваясь о ссохшуюся землю дорожки. Она шла медленно, наблюдая вдалеке его ускользающую фигуру. В самую середину по вечернему темного поля, расколов вспышкой небо, ударила молния. Выстрелил артиллерийским раскатом гром. Ветер трепал деревья, они хлестали друг друга ветвями, шумели, словно желая оторваться и улететь. Лес дудел множеством труб, свистел, выл. Сплошные потоки ливня хлынули водопадом, заполнили пустоту между небом и землей.

Она ускорила шаг. Шла, хохоча. Пела, чувствовала холодящую свежесть. Ее волосы змеистой бахромой чернели на мокром ситце платья, прилипшего к телу. Озябнув, она снова принималась бежать, не обращая внимания на брызги под ногами, на мягкость размокшей земли, на вспышки молний над шоссе, на отдаляющиеся выстрелы грома. Скорее, в темный, теплый дом, в приоткрытую дверь, в завешенный стареньким тюлем от мух дверной проем. Она упала на табурет, машинально включив чайник. Слушала шум, шелест, бульканье и бурленье луж на тропинке к дому, трепет кустов георгин, чувствовала нарастающую свежесть, сырость и холод.

Ветер трепал крону старой ветлы, сдирал с нее ветки и сучья, наотмашь осыпал ими крышу. Ливень шумел то сильнее, то чуть слабее из неожиданно нагрянувших сумерек, из сизого покрывала необъятной тучи.

В сенях было тепло. Сбросив мокрое платье, она смотрела, как огонь в русской печке отплясывает, шелестя, шипя, доедая подмокший ствол старой яблони. Закутавшись в большое махровое полотенце, она пила чай из стакана в мельхиоровом подстаканнике, смотрела в низенькое оконце на трепещущие листья яблони, на незапертую калитку. Небо просветлело и ей казалось, что она в поезде, остановка подходит к концу и с минуты на минуту послышится сдавленное рычание входящего в азарт двигателя.

Он быстро бежал по асфальту, на котором крупные одиночные капли ставили точки и запятые. Он бежал мимо кустов акации, сквозь заросли репейника. Бежать в горку было труднее, капли плюхались то на щеку, то обжигали неожиданной прохладой плечо. Скоро должен был прорваться настоящий ливень. И ураган. Где-то за спиной прогремел гром. Небо, похожее на кожу тюленя, опустилось еще ниже. Ветер кружил отнятые у деревьев ветки. На дороге валялся внушительный сук ивы. По бетонному мосту он перебежал небольшую речку, вслушиваясь в нарастающий шум дождя, завеса которого с каждой минутой становилась все плотнее. Мокрый насквозь, в липкой одежде, он приблизился к забору из белого кирпича, вошел в наполовину раскрытые ворота и медленно направился по широкой аллее к трехэтажному особнячку с четырьмя белыми колоннами. Отдельным каплям удавалось пробраться под козырек, плюхнуться на буквы черной гранитной таблички у входа.

Пригладив мокрые волосы, он кивнул охраннику, который заворожено смотрел в проем распахнутой двери на все усиливающийся ливень. Старушка на вахте, прислушиваясь к далекому грому, почти машинально протянула ему ключ. И, вдруг, словно проснувшись, спросила: «А что это Вы сегодня пропустили массаж?» Но ответа не последовало.

В комнатке номер двенадцать он стянул с себя мокрую рубашку и брюки, укутался в синий халат. Стоял у окна, наблюдая, как капли обстреливают листву лип парка. Струи ливня щедро поливали клумбы и усыпанную гравием дорожку, на которой разрастались необъятные озера. Туча билась в истерике, исторгая молнии, всхлипывая и грохоча. Потом незаметно она притихла, стушевалась, ослабла, стала сползать. И вот уже перед окнами проступил крошечный участок освобожденного неба.

Он лег лицом к стене, рассматривал узор голубых обоев. До ужина оставалось около двух часов, можно было отдохнуть.

Она сидела за столом у низенького оконца, наполовину занавешенного тюлем. В комнатке было темно. В русской печке догорал огонь. Небольшие лоскутки пламени бились на углях. Казалось, что поезд уже тронулся и вот-вот начнет набирать скорость. Туча уплывала, оставляя после себя похолодевшее бледное небо.

Добавить комментарий


× семь = 35