Валерия Пустовая: «Книга встраивается в электронику, слово взаимодействует с картинками…»

Москвичка Валерия Пустовая, собственно, из тех молодых критиков, которые, оставаясь молодыми по возрастному критерию, по статусу давно уже перешагнули в когорту критиков знаковых, тех, к чьему мнению априори прислушиваются. Думаю, не ошибусь, если скажу, что Валерия среди них выделяется. Стилем, масштабом, статусом. И главное – чётким видением разнообразных вопросов, видением, с которым можно соглашаться или нет, но в любом случае интересно принять к сведению.

Мы поговорили с Валерией о роли литературной критики, конкуренции среди самих критиков, «новом реализме», провинциальности литературы, судьбе книги и женской зависти.

  Критика сменяет эксперт по культурным удовольствиям, человек с духовными присосками…

— Доброе время, Валерия! Есть шаблонный образ критикессы – заумная, занудная тётка в очках, такая себе повзрослевшая отличница. На ваш взгляд, это по большей части стереотип?

— Этот шаблонный образ Вы прямо сейчас и придумали, да?

— Это всё глубины моего подсознания…

Шаблон критика если и был, то только мужского рода: был критик с бородкой – Белинский, критик с усами – Немзер, критик бесшерстный – Данилкин. Откуда бы взялся шаблонный образ критикессы, когда само присутствие женщин в этой профессии стало ощущаться только совсем недавно? Связано это и с эмансипацией, конечно, но не только.

Специализация литературного критика всё менее востребована, мужчины из профессии уходят, приходят женщины, старики и дети. Критика сменяет эксперт по культурным удовольствиям, человек с духовными присосками. Выглядеть такой человек должен так, чтобы слиться с завседатаями галерей и клубов, отличительные профессиональные черты ему только помешали бы в общении с читателем.

— Любимым предметом в школе у литературных критиков был «русский язык и литература»?

— Литература вообще была любимым предметом интеллигенции в литературоцентричную эпоху, когда в библиотеку записывались как на фитнес. Сейчас вот моя 12-летняя племяшка сказала, что её любимый предмет – физкультура. Это в духе времени. Был культ слова – сейчас культ экшна, начиная от единицы социального действия – «клика».

— Говорят, что в литературную критику можно прийти двумя способами: либо из-за большой любви к книгам, либо выбрав критику как способ самоизъяснения? Какой путь оказался вашим?

— Это не два пути, а один: от большой любви к книгам возникает потребность выражать её публично. Критика, безусловно, является областью творчества и способом самовыражения. Как иначе? Это ведь очень личное: критик тестирует произведение искусства на себе.

— Хорошо, а черты характера как-то влияют на то, что человек становится критиком? И если да, то какие именно?

— Самое важное в критике, мне кажется, – преодоление эгоцентризма, отзывчивость. Критик – это «сыграй на мне», он хочет зазвучать в руках художника. Критику должно быть интересно, как устроены другие люди, чужие идеи, не им написанные книги. Он радуется чужой удаче, как своей, и злится на чужие просчёты, как будто из-за них его убудет.

— Кого-то своим литературным наставником, очным или заочным, считаете?

— Для меня важнее наставники в жизненной философии. Если есть главная, целиком захватывающая идея, вдохновляющая думать и высказываться, слова подбираются сами, интуитивно. Поэтому в разное время своими наставниками я могла бы назвать философов Освальда Шпенглера, Николая Бердяева, критиков Ирину Роднянскую, Евгения Ермолина.

Сейчас своим учителем я назвала бы композитора и философа Владимира Мартынова, пишущего книги про конец слова, европейской культуры и привычного языка искусств.

— Свой первый написанный критический текст как сейчас оцениваете? На кого, о чём он был?

— «На кого он был» – это как «против кого дружим»? Я в первом критическом тексте дружила против «Кыси» Татьяны Толстой, вдохновлённая пророческим Шпенглером и юным «Ура!» Сергея Шаргунова. Это был манифест с культурологией и поколенческим драйвом. Он так и назывался – «Манифест новой жизни».

Манифест до сих пор остается моим любимым жанром, хотя его и приходится прятать за аналитическими рассуждениями. Не угас и интерес к культурологии и самоопределению поколений.

Моё поколение – скорее мифотворцы, манифестанты.  Всякого рода «возрождения» – это наша тема.…

— Есть ещё манифест нового реализма, который зачастую вспоминают, когда говорят о критике Валерии Пустовой. Насколько я знаю это скорее игривый текст, были ведь и другие, более значимые…

— Да, это «Пораженцы и преображенцы: о двух актуальных взглядах на реализм». Игривый?.. Нет, я там ни с кем не кокетничала. Вдохновенный и скорый – это пожалуй, так что было даже досадно, что столько откликов пришло на наименее энергозатратный и почти не аналитичный текст.

Вообще мой «новый реализм» был про то, что я больше всего люблю: про отношение к жизни. А не про литературные течения. Смешно и то, что, как выяснилось, единственным настоящим представителем «нового реализма» в итоге был признан Роман Сенчин – но именно с ним я в той статье полемизирую.

Поэт Аркадий Штыпель подметил, что для провозвестника «нового реализма» я слишком часто писала об авторах совсем не реалистической прозы. Таков он, мой тогдашний «новый реализм»: скорее утопия, чем документ.

Но это свойственно, мне кажется, всему моему литературному поколению: мы скорее мифотворцы, манифестанты, волевые мечтатели. Наш «новый реализм» выражал то, чего мы хотели от реальности.

— А чего хотели в первую очередь?

— Жить всерьёз и создавать реальность, которую можно воспринимать всерьёз. Рождённые в восьмидесятые, мне кажется, особенно беспокоятся о поиске положительных координат бытия. Всякого рода «возрождения» – России, семьи, смысла, реализма, литературы, критики… – это наша тема.

Сейчас, правда, мне гораздо более продуктивным кажется творчество с нуля – позиция, которая признаёт обречённость попыток что-либо в России возродить и потому целиком обращена в будущее, в неизвестность.

 

— Говоря о задачах вашего литературного поколения, какие удалось решить? И какие предстоит?

— Задача любого поколения – просто быть, давая голос и жизненную силу своему времени. В этом смысле сейчас меня гораздо больше интересуют задачи не моего поколения, а людей помладше. Юность самоценна как источник знания о современности. К тому же чем младше люди, тем они более открыты новому опыту. Исключения – уже названные здесь и давно не двадцатилетние Ермолин, Роднянская, Мартынов.

Я бы тоже хотела не растерять открытость с возрастом. В переступании через привычное, согласии отпустить себя в неизвестность – секрет духовной молодости. Питер Пэн был стариком – слишком держался за свой облюбованный остров.

— Главный ваш текст на сегодня? 

— Больше всего мне сейчас нравится статья «Слушайте музыку инволюции», написанная для сборника в честь Ирины Роднянской – эта книга под малозаметным названием «Вопросы чтения» вышла в прошлом году в издательстве РГГУ. Статья отвечает на концептуальное  высказывание Роднянской «Пророки конца эона» о новой философии кризиса культуры.

— Любите больше писать о поэзии или о прозе?

— Я пишу о прозе. С недавних пор пробую писать о театре.

— Почему не пишете о поэзии?

— Стихи люблю, но не очень умею рационализировать свое переживание поэзии. Впрочем, сейчас пытаюсь это в себе исправить при помощи специального чтения.

— Многие авторы говорят, что когда они читают свои – особенно ранние – тексты, у них возникает чувство неловкости? Бывает такое?

— Хорошо, если, перечитывая текст, ты чувствуешь, будто его писал не ты. Это значит, с тех пор что-то произошло, ты вырос или хотя бы просто сдвинулся с места.

Мне кажется, должна волновать не неловкость, а наоборот, восхищение собой-прежним: многих творческих людей губят попытки попасть в тон собственным удачам.

— Согласен. Вы коренная москвичка. Упростило ли это ваше вхождение в литературу? Намного ли это легче, чем пробиваться из провинции?

— Я не слишком пробивной человек, предпочитаю делать, что могу, и ждать отклика вселенной. Достижения свои и чужие я воспринимаю как подарок Бога в ответ на усилия и стремления человека, отклик на его внутренний рост. Скажем, я всегда прилежно и страстно училась, и всё равно вспоминаю своё поступление на журфак МГУ как чудо, за которое я Богу очень благодарна.

Да, в большом городе доступнее события, места, люди. Но что касается вхождения куда-либо – его ничто не гарантирует, это как благословение. Не помогает ни место рождения, ни даже упорный труд. Всё, что можно, – это следовать внутреннему порыву и надеяться, что Бог не оставит и выведет, куда нужно.

— Есть ли разделение на столичных и провинциальных критиков?

— Разве что по кругозору, по степени открытости новым явлениям. Впрочем, на фоне современного мира вся литература провинциальна: слишком словесна, слишком старается имитировать старые добрые романы, слишком заморочена на успехе у широкой публики – слишком, чтобы без шор увидеть обстоятельства, в которых ей приходится выживать.

 — Вы много печатаетесь в толстых литературных журналах. Многие авторы сейчас, наоборот, стараются устроить свои тексты в издания другого формата, например, в глянцевые. Это свидетельство того, что авторитет «толстяков» упал?

— Это свидетельство того, что люди хотят вознаграждения за свой труд. Толстые журналы не приносят авторам дохода и широкой популярности, но публикация в них – по-прежнему знак профессиональной состоятельности. К тому же они остаются заповедником развёрнутых, доказательных рассуждений и сколько-нибудь филологической критики. Сейчас, говорят, и «Русский Репортер» считают почётным динозавром за то, что там печатают длинные тексты и вообще – уделяют слову больше внимания, чем картинке. Литературные журналы в таком случае остаются местом выживания и встречи настоящих текстовиков.

Сама я с некоторых пор отошла от публикаций в толстых журналах просто потому, что печаталась там много лет и слишком уже породнилась с этим форматом. Мне некуда стало двигаться. И тогда в самом деле пришлось учиться писать короткие статьи, сетевого образца. Сейчас уже, наверное, не смогла бы написать двадцатистраничное обозрение, как когда-то: голова заработала по-другому.

— Есть ли принципиальные различия между «толстожурнальной» и глянцевой критикой?

— Да, в способе доказательства, часто даже – в самом его наличии.

Критика «большого» стиля всегда опирается на аргументы. В «малых» форматах это не считается обязательным, важнее – эффектность самого высказывания, пусть даже оно взято с потолка.

— Вообще сегодня критику отчасти ругают за то, что она превратилась в «обслуживающий персонал». Говорят, что критика всё больше походит на рекламные проспекты и обозрения. Что думаете об этом?

— Пожалуй, это уже устаревшие разговоры. Поскольку сама специализация критика сейчас всё менее востребована, границы критики размываются. Критика сближается с журналистикой более широкого профиля, и тут самое интересное и актуальное – слияние критики с колумнистикой.

— Можно ли говорить об условной пользе/вреде этого процесса?

— Пользу вижу в том, что такое слияние позволяет сбежать за рамки опробованного, раскачать форматы критики, сблизить филологию и информационную повестку дня. Вред – в том, что колумнистика не предполагает рациональной аргументации, а значит, бездоказательность, произвольность критических суждений может усилиться. Профессиональная, доказательная критика теряет вес, превращается в искусство для искусства. Думаю, это происходит потому, что и профессиональная литература остается ценностью только для специалистов. Публику интересует литература в приложении к жизненным задачам, и критик вынужден преобразовать филологический разбор в разговор о политике, психологии, быте.

Подобно тому, как современный книжный магазин должен выглядеть не книжным, а магазином аксессуаров для образованного досуга – так и критик сегодня должен выглядеть не критиком, а мастером умного разговора.

— Сегодня предлагают деньги за позитивную рецензию? Насколько это целесообразно?

— Вероятно, находятся такие авторы, которые могут пожелать оплаченную рецензию. Но человек, хоть сколько-нибудь ценящий свое творчество, мне кажется, всегда предпочтет нежданное и бескорыстное одобрение. Это как издать книгу за свой счёт или за счёт издательства: ясно, что второе привлекательнее.

Ну а критиков, кто брал бы деньги за свой отзыв, я и вовсе не знаю. Работают из любви к профессии, часто даже за мизерные гонорары, просто следуя принципу – «не могу молчать».

Стиль – это значит, что перед нами не случайные слова, а голос личности…

— У писателя априори должен быть свой стиль, насколько важен собственный стиль для литературного критика?

— Стиль – несомненный признак одарённости. Стиль – это значит, что перед нами не случайные слова, а голос личности. Возможен книжный эксперт без стиля, просто выбирающий и оценивающий новинки, но автор личных, законченных высказываний о литературе – сам литератор, творческий человек, без стиля он несостоятелен.

— В среде критиков жёсткая конкуренция?

— Конкуренция может быть только за штатные места обозревателей или за гонорары. В остальном критику сейчас пишут самые разные люди, и для всех них находится свой читатель. Критику сейчас гораздо больше, чем коллеги, «угрожают» непрофессиональные комментаторы на читательских сайтах. Но это проблема всей профессиональной журналистики, которую вытесняют обычные пользователи Сети.

— То, что вы красивая девушка, в условиях «угроз» мешает или помогает?

— Спасибо за лестную формулировку. Но люди, читавшие мои тексты, считают меня злой и умудренной годами – так мне говорили. И наоборот, те, кто видят во мне красивую девушку, меня не читают.

— Кстати, вопрос, которой волнует мужскую аудиторию:  откуда столь роковой взгляд у Валерии Пустовой почти на всех фотографиях?

— Ой, если при Вас ещё кто-нибудь будет об этом волноваться, познакомьте меня с ним, ладно?

— В следующий раз – в Киеве или Липках – обязательно. Как относитесь к критике в свой адрес?

— Раньше очень переживала, сейчас отношусь спокойнее. К тому же считается ведь, что если от критики тебе больно – значит, критикующий угадал твои уязвимые стороны. Если относиться к критике как к указателю, куда двигаться, она становится твоим рабочим инструментом.

 — Вас часто обвиняют в использовании в статьях замысловатых конструкций. А в жизни вы изъясняетесь более просто?

— От замысловатых конструкций, как и от больших объемов, я себя отучала. Впрочем, не вижу в них ничего плохого. Точка с запятой или развернутая метафора бывают уместны.

В жизни я изъясняюсь спонтанно, эмоционально и очень быстро.

— Вы вообще лёгкий в общении человек?

— Я стараюсь такой казаться.

— Литературная деятельность мешает личной жизни?

Любая деятельность мешает личной жизни. Но есть вещи, которые каждый человек должен сделать только сам, в одиночку. Личная жизнь в этом смысле – урок коллективного делания, в ней, наоборот, ты один ничего не стоишь.

Конечно, женщины, которые ничем не интересуются, кроме бытового уюта, и мужчины, чья главная цель – больше заработать, удобнее для семейной жизни. Но это всё-таки устаревшая модель семьи, рассчитанная просто на выживание человеческого рода.

Фото: Анатолий Степаненко

— Ваша группа «ПоПуГан». Расскажите немного о нём. Кому в голову пришла идея создания такого объединения?

— Мы придумали ее вместе с Еленой Погорелой и Алисой Ганиевой. Это была реакция на усталость критики «большого» формата, на отъединенность литературы от широкой публики.

Хотелось изменить распространенное представление о литературном критике как о ком-то закрытом, холодном, заумном и давно неживом.

Мы устраивали игровые встречи с читателями: в ход шли загадки, пародии, пантомимы. Только что закончили видеопроект «Интервью с классиком» – пародийные импровизации с молодыми писателями, эти ролики мы выкладывали в Youtube и на своих страницах в соцсетях.

— Да, смотрел – весьма любопытный проект. Кто у вас, так сказать, главное направляющее звено и руководительница?

— Вы еще спросите: кто у вас самая красивая?

— Знаете, говорят: «Счастье девушки – лысая подруга». В литературном мире в целом и в «ПоПуГане» в частности это имеет место быть? Есть ли конкуренция?

—Лысую подругу я бы боялась, наверное… Здоровая творческая ревность может подстёгивать. Но серьёзная зависть или борьба за лидерство в отношениях неуместны.

Впрочем, мне часто хочется быть загадочной, как Ганиева, или решительной, как Погорелая.

— Недавно у вас вышла замечательная книга «Толстая критика»…

— Да, в издательстве РГГУ. Это сборник моих обзорных статей: о военной прозе, о новых сказках, о писательской критике, об антиутопиях, о молодых авторах и других сквозных сюжетах современного литпроцесса.

Немного горжусь, что обложку к книге придумала сама, пока ехала в метро.

— Вы хотели бы написать роман или повесть?

— Да, а также пьесу, сказку, стихи и философское учение.

— Насколько верно мнение, что литература не нужна сегодня никому, кроме самих литераторов?

— В отношении профессиональной литературы – так и есть. Но книги и рассказываемые истории людей по-прежнему интересуют.

— Какова судьба бумажной книги в ближайшем будущем? Будет ли происходить дальнейшая трансформация книжного носителя? Ваше отношение к этому? 

— Спокойное. Книга встраивается в электронику, слово взаимодействует с картинками. Миру электронной конвергенции нужна другая книга и другая словесность, это придётся принять.

— Вы представляете себе эту «другую словесность»?

— Пока вижу, как на пути к ней стираются границы между жанрами и родами литературы, между фольклорным и авторским, прозой и поэзией, как проникают в литературу графические элементы, как дробится на съедобные единицы развёрнутый текст. В будущем, вероятно, слово будет исполнять подчиненную роль в синтетическом визуальном искусстве. Высказывание, в том числе критическое, обретет предельный лаконизм. Связное последовательное повествование с событийной интригой, героями, описаниями останется в инерционном, массовом слое литературы.

— Валерия, а что думаете о концепции «Pay what you want» и проекте ThankYou?

— Она в духе времени: позволяет читателям непосредственно выразить свои предпочтения.

Один комментарий на «“Валерия Пустовая: «Книга встраивается в электронику, слово взаимодействует с картинками…»”»

  1. «…Питер Пэн был стариком – слишком держался за свой облюбованный остров…»
    - Ооо, вот с этим я поспорю. «Питер Пэн» мой любимый роман. Питер был, наоборот, всесторонним, а вот Венди просто замкнулась в своей взрослости. Любовь к острову Нет-и-не-будет — это не зацикленность на узком мирке, нет, это как раз сама взрослость — узкая невыносимо.

Добавить комментарий


+ 5 = восемь