Захар Прилепин: «Революция должна восприниматься как карнавальный праздник!»

Недавно на нашем сайте появился, пожалуй, самый необычный музыкант — писатель и журналист Захар Прилепин, собравший в Нижнем Новгороде собственную группу «Элефанк». Если первый альбом «Времена года» можно было посчитать временным увлечением неутомимого и вездесущего Прилепина, то релиз «Чисто по-пацански», из будущего альбома «Переворот» — уже довольно серьёзная музыкальная заявка. Мы побеседовали с Захаром о его музыкальных пристрастиях и музыкальных амбициях, истории появления группы «Элефанк» и дальнейших творческих планах.

— Давай начнём разговор о Прилепине-музыканте с Прилепина-слушателя. Расскажи о своих музыкальных вкусах.

— Первую мою любимую пластинку, «Государство синих глаз» популярного тогда барда Александра Дольского, привёз мне отец. Эту совершенно гениальную вещь слушаю до сих пор. Таких бардов, не таёжно-кострового, а эстетского толка, как Дольский, Михаил Щербаков, Елена Фролова, и, конечно, Высоцкий с Окуджавой, я по сей день люблю и прививаю эту любовь своим детям.

В середине 80-х появился русский рок-н-ролл, в первую очередь, Борис Гребенщиков, который просто перевернул моё сознание, и я лет двадцать находился под впечатлением от его музыки: до сих помню почти все его песни наизусть, с какого альбома какая песня, когда и с кем была записана… Я был абсолютный фан: одна стена в комнате была увешана плакатами Гребенщикова, а другую делили между собой «Алиса», «Кино» и «Телевизор». Русские рок-н-рольщики придумали словарь, лексику для целого поколения — я называю это оязычиванием поколения. Для моих родителей это были Высоцкий, Окуджава, Дольский, а для поколения последних советских подростков это были русские рок-н-рольщики — все мной названные, и СашБаш ещё, и «Калинов Мост», и Александр Скляр, и «АукцЫон», и «Ноль», и «Хроноп». Может показаться, что произошло какое-то упрощение, что рок-н-ролл проще и беднее в стихотворном плане, чем бардовские песни, но я так не думаю: проходят годы, мы отступаем всё дальше, и становится понятным, что Александр Башлачёв — совершенно гениальный стихотворец, ничуть не уступающий Высоцкому, а Гребенщиков равен Окуджаве, а в музыкальном смысле и превосходит его, и «Нау» точно не менее значителен, как Олег Митяев. Я думаю, что в культурном смысле эти вещи более чем сопоставимы.

Новая волна, английская и американская музыка, дала ощущение новой музыкальной эстетики. Тогда это были a-ha, Alphaville, Cure, Depeche Mode, Enigma, Red Hot Chili Peppers — я эти группы ужасно любил, и своим музыкальным вкусам верен по сей день. Ещё Марк Алмонд — несмотря на то, что я консерватор, традиционалист и охранитель, этот английский гей меня совершенно очаровал своими волшебными песнями, и наряду с Гребенщиковым стал моим самым любимым исполнителем. У меня сейчас в этом смысле вторая молодость наступила: моему старшему сыну 14 лет, и я ему постепенно открываю музыкальные горизонты и по второму кругу влюбляюсь в этих исполнителей.

У жены музыкальное образование, и когда у нас стали рождаться дети, в конце 90-х годов, у нас постоянно звучала в квартире классическая музыка, из которой я больше всего люблю, пожалуй, Рахманинова и Свиридова.

— Значит, бардовская песня, русский рок, классика… Но, насколько я знаю, тебе не чужда и молодёжная рэп-музыка…

— Как я говорил, поколение моих родителей «оязычили» барды, а моё – рок-н-рольщики. Но у поколения 20-30-летних, близкого ко мне, такого языка нет, и в какой-то период возникло ощущение некоей пустоты. С распадом страны, которую так не любили наши рок-н-рольщики, они и сами провалились в тартарары: началось всё с самоубийства Башлачёва, смерти Цоя и завершилось смертью Летова. Старые мастодонты в лице Гребенщикова, превратившегося в зомби Бутусова, и ушедшего в православный хеви-металл Кинчева как-то выживали в новых условиях, но появившиеся вослед «Сплин» и Земфира — скорей, были исключениями: рок-н-ролла, как движения уже не было. И очень скоро оказалось, что никто не произносит тех слов, которые надо произносить, и никто не описывает ту жизнь, которой все живут. Никто не предлагал нового языка. И вот в 2007 году я неожиданно услышал Ноггано и Гуфа, которые выпустили свои первые релизы. И они поразили меня наповал, я мгновенно почувствовал: вот оно! Все мои интеллигентные друзья были поражены: ну как же, Захар, мы на Гребенщикове выросли, мы же эстеты, что ты слушаешь эту дворовую дрянь, этих необразованных дикарей?! Тем не менее, именно эти «дикари» выявили самые важные болевые точки, действуя на очень важные рецепторы. Потом я услышал «25/17» — и мой круг интересов в рэп-музыке сразу же и определился. Я много её переслушал, и к Гуфу, Ноггано, 25/17 и Вису Виталису прибавился ещё, пожалуй, Типси Тип — я слушаю их беспрестанно, все они очень одарённые, харизматичные ребята. Кроме всего прочего, это плюс-минус моё поколение, мои ровесники.

— Рэп-музыка очень популярна среди молодёжи…

— Да, но в этой популярности заложена опасность для всего рэп-движения. К примеру, Гребенщиков и Цой писали свои песни для интеллигентной публики, которая была точно не ниже их по интеллектуальному уровню, а зачастую и выше, искушённее и образованнее. Это требовало от исполнителей держать высокую планку. А современные рэперы могут попасть в западню массовой популярности. Например, 25/17 и Ноггано начинали как жёсткие, социализированные, агрессивные исполнители, но сейчас  у них стали время от времени появляться песни, уровень сантиментов в которых, мягко говоря, чуть выше, чем способно вынести моё взрослое сердце.

— Идут на поводу у публики? Или у ребят новый период в творчестве?

— Бывает по разному. Судя по последнему альбому 25/17 «Лукавые дни» — точно не идут. Но легко отследить на Ютюбе: когда 25/17 выпускают жёсткую, радикальную песню – то количество слушателей не превышает, к примеру, 200 тысяч, а когда появляется лирическая песня, которую хорошо исполнять на выпускных, чтобы девочки и мальчики танцевали медленный танец, «сопливая», как сам Гуф говорит, — её сразу слушают миллион, полтора миллиона человек, в два-три раза больше. Я представляю, насколько серьёзен этот выбор, насколько мучителен. Многим репперам просто некуда деваться, и по своей воле, или против своей воли, они делают крен в эту сторону, не повышая свою планку, а понижая её. Только-только интеллигентная рафинированная публика начала обращать свои взоры к рэп-музыке, как рэперы начали отползать в сторону пресловутого массового слушателя, который, к несчастью, очень легковерен и очень изменчив. И глуп к тому же.

Лично я представлял себе, как пройдёт лет 10-15, и Ноггано вырастет, став большим серьёзным исполнителем вроде Гребенщикова или Элтона Джона, с серьёзным репертуаром и правильными текстами… Но если рэперы продолжат и дальше заигрывать с подростками, которые составляют очень серьёзную часть публики, с людьми, у которых тривиальное мышление и тривиальные музыкальные вкусы, то можно доиграться и до того, что… Впрочем, поживём – увидим. Пока я их слушаю с большим удовольствием.

 

— Любовь к рэп-музыке совершенно не вяжется с твоими книгами и статьями. Тебе не кажется, что американская культура, проникая в русскую, в том числе и через рэп, разрушает её?

— Понимаешь, американская культура вначале взошла на нашей почве совершенно чудовищными ростками, будучи безобразно адаптированной нашим шоу-бизнесом, а потом из американского рэпа появились исполнители вроде тех же 25/17, которые несут, что называется, национальный заряд, исповедуя точные, нужные, правильные ценности — они, не стесняясь, говорят о своей православной вере, о культе мужества, о ещё не разрушенной чести и достоинстве русского человека. Я был на концерте 25/17, и у меня просто восхитительное впечатление: пришли правильные русские ребята и девчонки и слушают правильные русские слова, завёрнутые в оболочку негритянского рэпа — хотя давно уже не только его. Тем более, и бардовская музыка пришла из французского шансона, и рок-музыка пришла из английского рока, а до этого — из негритянского блюза, и русская, в конце концов, литература, в лице Пушкина, начинала под определяющим влиянием французской и английской литературы. В рэпе есть «витамины счастья», пользуясь фразой Дмитрия Быкова, витамины агрессии, иронии, мужества, которые на нашей, тьфу ты, эстраде отсутствуют как таковые. Россия – страна победившего шансона, что у меня вызывает боль и ужас. В этом смысле рэпом меня не напугать, Рождественские встречи Пугачёвой куда страшнее.

— Давай поговорим об «Элефанке». С чего началась эта история?

— Для моего поколения музыка — была больше, чем музыка, это был не просто стиль жизни — а смысл жизни, это был кодекс поведения, это был словарь, которым мы пользовались непрестанно. В 90-м году, когда я познакомился с Геннадием Ульяновым по кличке Ганс (никакого отношения к нацизму эта кличка не имеет, он толерантный, весёлый и хороший парень), я совершенно не думал, что буду писать книги, а целыми сутками играл на гитаре, сочинял песни и стихи, большая часть которых, слава Богу, потерялась. Мы с Гансом записали около тридцати песен, которые были не бесталанны, полны витальности, радости и юного драйва, который, знаете ли, взаймы не возьмёшь. Мне тогда было 15-16 лет, ему 21, и никто не знал, что будет дальше. Потом, много позже, я стал писателем Захаром Прилепиным, а Гена вырос в достаточно известного музыканта, играющего с самыми разными «звёздами», группой «Уматурман», Димой Биланом и прочими исполнителями, с которыми он объездил весь свет. Но, конечно, у него всегда оставалось ощущение, что свои-то песни не спеты и своя музыка не сыграна. Мы толком не виделись лет пятнадцать, и несколько лет назад, уже будучи, давайте не будем кокетничать, а прямо скажем — достаточно известным, я напомнил ему, как мы записывали песни, и предложил вновь собраться. К нам присоединились замечательные музыканты — клавишник Максим Сазонов и трубач Спартак Губарьков, и в 2010 году в Нижнем Новгороде мы создали проект «Элефанк», стремительно записав первую пластинку «Времена года», на которой половина была старых песен, половина новых. На этой пластинке я участвовал как музыкант мало, больше выступал автором текстов, организатором, продюсером, идейным вдохновителем и отсутствующим на самой записи участником всего этого действа. В нескольких песнях я что-то выкрикивал в микрофон.

— В песне про Доктора Ватсона?

— Да-да, там я что-то кричу. На самом деле было гораздо больше… В то время я ещё употреблял в умопомрачительно больших количествах спиртные напитки, на записи мы всё время были пьяные, и я пытался спеть абсолютно все песни, но при сведении это полнейшее безобразие, слава богу, убрали. Было весело, конечно, но хотелось делать качественный продукт. Мы выпустили «Времена года», отыграли пару презентационных концертов в Нижнем, но у меня было много других забот, Гена Ульянов ещё не расстался с Биланом, Максим Сазонов сочинял что-то для Братьев Запашных, и мы этой пластинкой совсем не занимались.

Прошёл год, за который сочинились ещё какие-то песни, и я сказал: «Ребята, давайте опять вернёмся к этой истории и ещё раз попробуем что-то записать». И вот мы сделали новый заход, уже более серьёзно к этому отнеслись, и получилась вторая пластинка под названием «Переворот», в которой я выступаю уже как полноценный участник проекта: часть песен положена на мою музыку, а в половине песен я пою или читаю. Что будет дальше, я представления не имею, никаких иллюзий не питаю, но, во всяком случае, пока мы всё это делали — мы были очень счастливы.

 

— А кто твои слушатели? Какова аудитория «Элефанка»?

— Ты знаешь, тут есть большая проблема, и я её предчувствую…

Как я говорил, для моего поколения и для поколения моих родителей музыка означала очень многое, она являлась одним из главных способов миропостижения и миропонимания. А потом статус музыки совершенно изменился, музыка стала для многих фоном, звонком на мобильном телефоне, прикольным клипом… Не больше. Это раньше музыкант, человек поющий, определял миропонимание целого поколения, – сегодня этого нет.  В 80-х годах в России услышали a-ha и Alphaville, Фил Коллинз и Стинг собирали у нас стадионы, повысился музыкальный уровень и музыкальная искушённость российской публики. Но в нулевые годы выяснилось, что музыку эту мы послушали, а собственную писать не научились. У нас есть старые рок-н-рольщики, есть несколько артовых команд, а вот новой качественной музыки, равной этим западным музыкантам, нет. Собственно, даже проекты Максима Фадеева, и его сольный проект, и Линда, со временем обнулились — вместо этого мы имеем элементарные, тупые, скотообразные вещи, ну а массовой популярностью в России вообще пользуется просто чудовищная музыка…

И в этом смысле я даже не знаю, в какой лакуне, в каких местах искать тех людей, которые будут слушать нашу музыку. В ней есть элементы фанка, элементы рэпа, элементы западной сложносочинённой традиции, которая в России не прижилась — у нас ни одной серьёзной фанковской команды нет, у нас и взрослых рэперов нет, а только молодые, читающие тексты, понятные молодым, 15-20-летним ребятам. А наша музыка, вроде, взрослая, и тексты иной раз повзрослее, но в целом рассчитана она, пожалуй, на молодую публику, а не на моих читателей. И поэтому «Элефанк» не попадает ни под одну целевую аудиторию. Нет ни одного аналога, на который можно было бы равняться, нет ни одного российского исполнителя, с которым бы нас что-либо роднило. Я вот слушаю сейчас, к примеру, Тома Оделла, Дамиана Марли и Мано Чао — и чёрт его знает, есть ли у них поклонники в нашей стране или нет их вовсе? Наверное, есть, но не так много, как там, за бугром. «SuperHeavy» точно послушало у нас тысячи полторы человек, не больше — а это ошеломительный проект. В России есть зашибенная реггей-команда «День Победы» — она что, кому-то нужна? У вас на сайте выложен отличный RasKar — разве он претендует быть услышанным публикой, сопоставимой с каким-нибудь, блин, Жекой? Когда люди на сайтах и формах начинают высказывать свои музыкальные претензии, так и хочется взять их за пуговицу и спросить: а вы сами, простите, что слушаете? Потому что слушают они Жеку, или, в лучшем случае, любят «Ленинград» и Шевчука за самую ужасную его песню «Что такое осень»… Так что, я думаю, слушателей лично нам придётся вычленять отдельно, в каждом отдельно взятом городе, и набирать их: во Владивостоке 15 человек, в Ярославле 32, в Сочи 16 и в Житомере двоих, —  которых мы будем всех знать по именам… Эта музыка не имеет в России своей традиции, но, возможно, именно с «Элефанков» она и появится. А возможно и нет.

— Как восприняли твой музыкальный дебют профессиональные музыканты?

— Люди эстетически образованные и «прошаренные» в музыке слушали наши песни и пребывали в удивлении, в радости или вообще в восторге. Сергей Чиграков — Чиж, послушав первую пластинку, перезвонил Гансу, сказав, что очарован, и слушает непрестанно, и ребёнок его тоже в восторге. Михаил Борзыкин из «Телевизора» — безусловно, рок-идол и великий музыкант, записал с нами совместную песню. Александр Скляр хорошо отзывался о том, что слышал. Какое-то количество музыкальных эстетов  в России просто по такой музыке соскучились, потому что она неглупая, яростная, дельная.

При этом я всё время пытаюсь её сделать более трагичной, более раздражённой, гну свою линию, но выходит всё равно часто получается крайне задорно и весело. И то, что в итоге сложилось, мне очень симпатично. На пластинке есть вещи с совершенно очевидным агрессивным посылом, например «Тата» или «Революция», но при этом сделанные либо в полутанцевальном, либо в танцевальном ритме. Я вдруг ощутил, что, наверное, это правильно. Когда я был участником ныне запрещённой Национал-большевистской партии, в ней была своя основополагающая музыкальная эстетика — все революционные песни исполнялись исключительно в панковском стиле. То есть революционная песня должна быть мрачная, грязно сыгранная, спетая ужасным замогильным голосом, чтобы вызывать глубокие депрессивные чувства. А я подумал, что это, может быть, даже вредит всем бодрым сторонникам необходимых в России преобразований — революция у людей начинает ассоциироваться с такими вот песнями. Нет, революция должна восприниматься как карнавальный праздник. Этот революционный карнавал мы и попытались передать — с некоторой долей самоиронии и  надёжно растворённой в музыке агрессии — чтобы это не было грустно и мрачно, а чтобы это было хорошо и разноцветно.

— А Лимонов слушал твою музыку?

— Нет, Лимонов не слушал не только мою музыку, он не слушал даже трибьют, который на него придумали музыканты, потому что Лимонов совершенно немузыкальный человек, он, как я догадываюсь, начисто лишён каких-либо музыкальных интересов.

Он писал эссе о Курёхине и Егоре Летове, но я думаю, что он совершенно не разбирается ни в Курёхине, ни в Летове — как в музыкантах, и даже когда они были нашими сторонниками, не слушал их. Музыка для него — в целом, это совершенно посторонние шумы… С Наташей Медведевой он слушал Мирей Матье, но это скорее сексуальное чувство, чем музыкальное, ассоциации со страстью, и ничего больше за этим не стоит. В юности он дружил с панк-музыкантами, всевозможными музыкальными хулиганами, бунтарями — тогда ему это было симпатично. А в тюрьме слушал «Би-2» (он, слава богу, не знает, кто эти молодые люди и что они из себя представляют) — «Полковнику никто не пишет», и ему казалось, что песня про него, и она вызывала у него не то, чтобы скупую мужскую слезу, а то, что Лимонову заменяет скупую мужскую слезу. Вот собственно, всё, что пока можно об этом сказать.

 

— Почему у каждой песни первого альбома «Времена года» два названия?

— Просто фишка. Так как в этом альбоме я почти не пел и почти не сочинял музыку, надо было мне как-то изгаляться, и когда я стал называть эти песни, понял, что одно название не отражает всей их непостижимой сути.. Если серьёзно — это просто такая филологическая шуточка, никаких смыслов она в себе не таит.

— Насколько серьёзны твои музыкальные намерения?

—  Я понимаю, что самое важное в моей жизни, если говорить о культурной составляющей, происходит в сфере литературы. Я отдаю себе отчёт, что я не Борис Гребенщиков, не Луи Армстронг и не Стинг, никаких вокальных данных у меня нет, и композитор я не самый лучший на свете, но музыка — как ещё одна сфера приложения сил, мне крайне любопытна.

А для моих музыкантов — это всё. Они никаких книг не писали, профессионально занимались музыкой, и, дойдя до порога сорока, поняли, что пора заняться не цирковыми представлениями и музыкой каких-то там «попсарей» и «непопсарей», а заняться самими собой и отыграть свою биографию. Поэтому у них ставки абсолютные на этот проект, и я только рад им помочь. Вот такое сложное сочетание.

С третьей стороны, тот продукт, который мы делаем — он может нравиться, может не нравиться, но я, прослушавший множество хорошей музыки и разбирающейся в ней, могу сказать, что этот проект в чём-то, без пафоса, уникальный. Уникальный в том смысле, что так никто не играет и так никто не делает, у нас своя собственная эстетика.

— Может ли когда-нибудь «Элефанк» отпочковаться от тебя и пойти своим путём?

— Если отпочкуется, то это будет совершенно другой проект. Ни то, что без моих текстов он будет совершенно другой, это само собой, просто я не преувеличиваю и не преуменьшаю свой музыкальный вклад в этот проект: я его идейный вдохновитель, и в проекте происходит по большей части всё-таки то, что я хочу слышать. Конечно, ребята очень сильно влияют на всё, что происходит в «Элефанке» и, в отличие от меня, они профессиональные музыканты, но его наполнение, его звучание — это всё-таки моё звучание. Я воспринимаю «Элефанк» как свой личный проект.

Я не превозношу значение текстов, в конце концов, это просто набор слов, которые удобно произносить. Но интересно вспомнить судьбу группы «Запрещённые барабанщики», совершенно гениальной и не на что не похожей. Когда из неё ушёл текстовик, замену ему искали по всей стране, но так и не нашли ничего достойного, адекватного Трофимову, и в итоге группа «Запрещённые барабанщики» исчезла, потому что стало понятно — что бы они не пели, это будет совсем не то. А ведь ушёл всего лишь текстовик…

В общем, никуда мы друг от друга не денемся. К тому же, у меня есть в запасе ещё несколько славных мелодий.

2 комментария на «“Захар Прилепин: «Революция должна восприниматься как карнавальный праздник!»”»

  1. Алексей:

    Самое главное, что самому Захару нравится этим заниматься, остальное — дело десятое!

    Почему у нас БГ, Наутилус и др. относят к року? Ну есть же «азбучные» западные образцы — whitesnake, ac dc, slade, почему заунывно-безголосые, с гнусаво звучащими гитарами, наши исполнители называются «рокерами»? Рок — это ж не только протестный текст, но и, прежде всего, звучание, которое, видимо, зависит от мастерства владения инструментом, не?

  2. Сергей:

    Ого, он ещё и поёт!!!

Добавить комментарий


шесть + 7 =